Вспомнил. Эту книжку дал мне Вася, сын попа. Он учится в городе, летом приезжает, катается на велосипеде, зимой же на каникулах катается на лыжах, ходит с псаломщиком охотиться на зайцев.

«Житье! Никакой им нужды. Свой сад, хлеба вдоволь, одежда, ешь что хочу, учись сколько влезет. Выучишься, станешь попом. А у попа работа легкая. В неделю раз отслужил, и деньги тебе, и хлеб. Земля у них самая хорошая, дом, скотина, сараи, два амбара, пять лошадей, работники… Что бы мне родиться в такой семье! — думаю я, — а то бы в семье фершала или управляющего. Нет, родился вот в нашей, да еще от вялого, нелюдимого отца. И прозвище ему: «Нужда».

— Петька! — слышу Ванькин голос. — Иди сюда.

Они выкопали яму, вода в нее стекает с разных сторон. Данилка наловил головастиков, смотрит на них, смеется.

— Что?

Ванька смотрит в сторону дяди Федора и воровато спрашивает:

— Курить будешь?

— Курить?! Сроду не курил.

— А хочешь, сразу научу? У меня и табак, и бумага есть.

— Где взял?

Ванька подмигнул.

— Я что хоть достану. Будешь?

— Н–не знаю.

— Ну, дело твое.

— А Данилка? — спросил я. — Ты бы его сперва научил.

— Эка, встрянулся! Он давно умеет. Он и в себя втягивает и в обе ноздри пускает. Я как хочешь научу. Дым из глаз и ушей пойдет, если рот зажать.

Мне страшно и завидно. Сколько в Ваньке удали, смелости! Сколько он знает того, чего я не знаю.

— Свернуть?

Тихо, чувствуя, как бьется сердце, говорю:

— Сверни.

Втроем уселись за плотиной, чтобы нас не видел старик. Ванька шепотом начал говорить, как научиться так курить, чтобы сразу в башку ударило. Вынул полосьмушки табаку, лист бумаги, ловко сложенный, и начал свертывать цыгарку. Данилка уже свернул себе и набил табаком. Я взял цыгарку, как карандаш. Ванька сделал себе, чиркнул спичку, закурил. Когда поднес мне спичку, она погасла.

— Э, как ты держишь! — выкрикнул он. — Держи между указательным и средним. А затянешься, отведи руку вот так… Эх, неуч! Книжки читаешь, а курить не умеешь. Вот как, гляди!

Он втянул в себя дым, с натугой сдерживая кашель, покраснел, но не сдался. Дым пустил в обе ноздри.

— Прикуривай! — протянул он мне цыгарку.

Я ткнул своей цыгаркой в его, потянул в себя, но ничего у меня не получилось.

— Видать, в родню ты пошел, — совсем рассердился Ванька. — Все у вас нюхают, и ты будешь нюхать. И тоже таким вырастешь, как отец.

Тут уж рассердился я. Как хочешь меня ругай, кем хочешь обзови, только нр говори, что я буду в отца. В драку полезу, на нож брошусь, черт знает, что сделаю, при одном только напоминании, что я похож на отца.

— Зажигай! — крикнул я ему. — Давай, сам закурю…

Ванька торопливо зажег спичку. Я потянул изо всей силы. Дым вылетел изо рта со страшным кашлем. Из глаз брызнули слезы.

— Э–эх! — обрадовался Ванька. — Сразу видать, некурящий.

Но я отер слезы и начал тихонько втягивать дым.

— Глотай, глотай! — крикнул Ванька. — Так сроду не научишься.

— Дай срок… — еле выговорил я.

Данилка не принимал участия в моем обучении. Он покуривал и зорко поглядывал в сторону коров. Вот он бросил цыгарку, придавил ногой.

— Сам идет!

Побросали и мы. С берега спускался старик, опираясь на дубинку. Шел он задумчиво. Возле плотины остановился, начал ее разглядывать. Мы пошли ему навстречу и тоже начали смотреть на земляной вал, размытый водой. У меня кружилась голова, в горле пересохло.

— Что тут балуете? — спросил старик.

— Головастиков — ужасть! — быстро ответил Ванька. — В каждой копыте счету нет.

— Плотину надо чинить, — сказал старик. — Воду не удержит.

— Чинить пора, — поддержал Ванька. — А то без воды будем.

— Нынче скажу старосте.

Мы пошли по берегу пруда. Пруд треугольный. Из боковых ложбин в него стекала вода.

Пока ходили, коровы начали вставать. Потягивались, фыркали, лениво облизывались. Скоро поднялось все стадо, и мы, став на свои места, тихо тронулись.

Кончился день. Весело гнать стадо домой. Нас ждет ужин, после ужина к учителю, потом на улицу…

За ужином узнали, будто барыня прогнала наших уполномоченных, а землю в самом деле решила сдать кокшайским из третьей доли.

Мужики решили чинить плотину. Привезли кольев, хворосту, накопали в овраге камней.

Когда мы прогнали стадо на стойло, работа уже кипела вовсю. День выдался теплый, солнечный. На степи цвели лютики и аринкины глазки. Запахло медуницей, душицей. К мужикам, прихрамывая, подошел Иван Беспятый. Он — длинноволосый, глаза серые, кадык с яйцо. Когда говорит, кадык закатывается под самый подбородок, а как только замолчит, кадык, словно гирька, становится на свое место.