В селе мы развезли мешки по домам. Свалил и я свой мешок и пачку цепельников.

Дома мои братья спали. Захар, который и печь топил, и корову доил, спал с Васькой и Николькой перед избой. Сестренка в избе. Я отнес все в мазанку и тоже лег спать.

В мазанке приятно запахло дубовым и березовым листом.

Стоял палящий зной. На вытолоченной степи совсем взять нечего. Коровы сбавили молока. Бабы ругали дядю Федора. Начали выгонять стадо почти с полуночи, но это не помогало. Переговорив со старостой и мужиками, дядя Федор решил запускать стадо «самовольно» на скошенную барскую степь. Там остались клочья сена, а возле кустов — и трава. Пасли украдкой, прислушиваясь — не едут ли объездчики.

Подошла «бзырка». Самое проклятое время для пастухов. Бзырку вызывают овода. Достаточно какой-либо корове, особенно молодой, услышать жужжание овода, как она вздрагивает, испуганно оглядывается, выпучивает глаза, задирает хвост трубой и мчится без оглядки, куда ноги понесут. Глядя на нее, вторая, третья, вот уже десяток задрали хвосты, вот и почти все стадо. Нет тогда на них удержу, несутся быстрее лошадей, и все в разные стороны. Мы бегаем, кричим, хлопаем плетьми. Ничто не помогает. Коровы, как бешеные. Немало убегает домой, некоторые — в лес, в поле, но больше на стойло. Там по шею уходят в мутную воду, чутко прислушиваются — не жужжит ли возле проклятый овод.

Однажды все стадо убежало в барский лес. Едва–едва удалось собрать коров. На второй день в степь прискакал объездчик и накричал на дядю Федора. Пригрозил угнать коров, а пастухов оштрафовать.

Дядя Федор тоже ругался. Он советовал объездчику самому попробовать удержать коров в такое время.

— Я тебя знаю! — кричал объездчик. — Ты шустер на язык. Гляди, эта штука, — поднял он нагайку, — походит по твоей спине!

— Ах, ты сопливый черт, — рассердился дядя Федор, — доживи-ка до моих лет да тогда и грози! Ишь, барский барбос!

Погрозившись еще, объездчик ускакал. Старик расстроился, весь день ругался и ударил Данилку плетью за то, что тот, копая новый клад, прозевал двух коров, и они удрали домой.

С вами пропадешь! — закричал он. — Один дурак все поля изрыл, другой — в книжках торчит, третий… — Про Ваньку ничего не сказал.

Вечером старик ходил к старосте, советовался, как дальше быть.

— А ты паси, не бойся, — сказал ему староста.

— Скот загонят, кто отвечать будет?

— Не загонят. Пусть попробуют, мы им тогда…

Невзирая на угрозы объездчика, мы начали пасти на опушке леса. Коровы не бегали от оводов, ходили спокойно, пощипывая лесную и луговую траву. Было хорошо и нам.

— Эх, если отойдет нам этот лес… — вздохнул Ванька. — Жизнь!

— Раз на то пошло, знамо отойдет, — сказал я. — 1Ты гляди, какие бунты в селах идут.

— И пожары, — добавил Ванька.

Про пожары он сказал не зря. Каждую ночь то в одной, то в другой стороне полыхают зарева. Вчера после ужина мы играли с девками возле Гагариной мельницы. Вдруг Степка крикнул:

— Ребя, гляди!

За кокшайской горой сначала медленно, будто месяц всходил, затем все ярче выступало зарево. Вот уже осветило оно гору, небо над ней стало кровавое, где-то глухо ударили в набат. Не успело угаснуть это зарево, как вспыхнуло новое, левее. Оно взметнулось сразу, над ним мы увидели небольшую тучку.

— Полыхает! — произнес кто-то.

Прижавшись к мельнице, мы чуть дышали. Нас объял смешанный с радостью страх. Мы говорили шепотом. Каждый ждал: вот–вот появится такое же зарево над имением нашей барыни, над имением Шторха, Владыкина, Климова.

— Третье! — воскликнул Костя.

Новое зарево повисло в воздухе в противоположной стороне, верст за пятнадцать. Стали прикидывать, что горит — село Неждаевка или хутор?

— Неждаевка левее.

— Может, Корчагине?

— То — совсем в стороне. Беспременно хутор.

Мужики, бабы и ребятишки спали теперь на улице не раздеваясь. Сундуки и остальное добро снесли — кто в погреба, кто в амбары. Возле каждой избы стояли кадки с водой.

— Упаси бог, грешина случится, — говорила мать, — так все добро и погорит.

Какое уж «добро» могло у нас погореть, не знаю, но пожара мать боялась больше, чем соседские бабы. У тех, верно, хоть что-нибудь имелось в сундуках, а у нашей матери и сундук-то худой, лубочный, а в нем всего два холста да домашняя тканина на рубашки. Пока в селе был только один пожар. Сгорела изба возле писаря Апостола. Она горела так шустро, что пожарникам и делать уже было нечего. Я заметил, что эти ночные пожары ободряют мужиков, вселяют в них храбрость.

Через день–два уже стало известно, где что сгорело. Горели большие хутора и усадьбы.