Пережевывая пончики, директор и его старый друг Виктор Уэстлейк слушали пространный доклад старшего следователя о последних достижениях, то есть, собственно, ни о чем. Мактейви и сам все знал, поскольку переговаривался с Уэстлейком дважды в день.

— Перейдем к этому вашему Баннистеру, — сказал Мактейви, проскучав целый час.

Последовал еще один доклад. На сей раз нашлось что сказать всем участникам совещания.

— Последние данные таковы, — заговорил Уэстлейк. — Мы начали с его школьных приятелей, потом перешли к соученикам по колледжу и юридическому факультету. Подозрений не вызывает никто. Ни один из его друзей и просто знакомых не пересекался с судьей Фосеттом. Гангстеров, наркодельцов, уголовников среди них нет. Мы перешли к его бывшим клиентам — это уже труднее, поскольку многие его прежние дела недоступны. Здесь тоже ничего интересного. Десять лет он оставался захолустным адвокатишкой вместе с двумя другими адвокатами-афроамериканцами преклонных лет. У них все чисто, подкопаться не к чему.

— Он вел дела, подсудные судье Фосетту? — спросил Мактейви.

— Такие сведения отсутствуют. Он вообще почти не выходил на федеральный уровень, к тому же трудился в Северном дистрикте Виргинии. Можно сказать, что Баннистер не пользовался большим спросом как судебный адвокат.

— То есть вы считаете, что с убийцей Фосетта Баннистер познакомился в тюрьме — если предполагать, конечно, что он знает правду.

— Совершенно верно. Первые двадцать два месяца своего срока он отсидел в пенитенциарном учреждении с режимом средней строгости в Луисвилле, Кентукки, где две тысячи заключенных. Там у него сменилось трое сокамерников, а сам он работал в прачечной и на кухне. Кроме того, он взял на себя обязанности тюремного адвоката и как минимум пяти заключенным помог выйти на свободу. Мы составили список полусотни людей, с которыми он был, вероятно, хорошо знаком, но, честно говоря, перебрать всех, с кем он контактировал в Луисвилле, невозможно. То же самое относится к Фростбургу. Здесь он находится уже три года, рядом с ним побывала добрая тысяча человек.

— Сколько имен в вашем списке? — спросил Мактейви.

— Примерно сто десять. Но большинство вызывают сомнение.

— Скольких из них приговорил Фосетт?

— Шестерых.

— То есть в тюремном досье Баннистера не раскопать явного подозреваемого?

— Пока что это так. Но мы продолжаем искать. Это наша вторая версия: судью убили из ненависти, вызванной неблагоприятным исходом суда. А первая — старое доброе убийство с целью ограбления.

— Как насчет третьей версии? — поинтересовался Мактейви.

— Есть и третья: бывший муж убитой секретарши, ревность, — ответил Уэстлейк.

— Но это маловероятно?

— Да.

— Четвертая версия?

— Четвертой пока нет.

Директор Мактейви попробовал кофе и сказал:

— Ну и дрянь вы пьете!

Двое подручных, стоявших у дальней стены, щелкнули каблуками и побежали искать кофе получше.

— Вы уж нас простите, — сказал Уэстлейк. Директор был известен как кофеман, не спускавший промашек по этой части.

— Напомните, что там у самого Баннистера, — попросил Мактейви.

— Десять лет за RICO. Он оказался замешан в дело Барри Рафко, хотя и на второстепенных ролях. Провернул для него кое-какие земельные аферы и попался.

— С шестнадцатилетними девушками не спал?

— Нет, с несовершеннолетними баловался конгрессмен. Баннистер — славный малый, бывший десантник, просто ему не повезло с клиентом.

— Но он виноват?

— По мнению присяжных — да. Судья тоже так решил. Не загремишь же на десять лет, ничего не натворив!

Перед директором поставили другую чашку кофе, он понюхал и решился на глоток. Все затаили дыхание. Новый глоток. Все дружно перевели дух.

— Почему мы верим Баннистеру? — спросил Мактейви.

Уэстлейк с радостью спихнул ответственность на другого:

— Хански!

Агент Крис Хански, давно ерзавший от нетерпения, откашлялся и начал:

— Не уверен, что он полностью заслуживает доверия, но производит благоприятное впечатление. Я дважды с ним говорил, внимательно за ним наблюдал и не заметил признаков обмана. Он головастый, но рубит сплеча. Обманом он ничего не добьется. За пять лет отсидки вполне реально столкнуться с человеком, хотевшим убить или ограбить судью Фосетта.

— И мы понятия не имеем, кто бы это мог быть?

Хански посмотрел на Виктора Уэстлейка, и тот сказал:

— На сегодня — нет, не имеем. Но повторяю, мы роем землю.

— По-моему, у нас не много шансов идентифицировать убийцу исходя из того, что Баннистер мог столкнуться с ним в тюрьме, — проговорил Мактейви, демонстрируя завидную логику. — Эдак мы без толку провозимся хоть десять лет. В чем опасность сделки с Баннистером? Он — юрист-мошенник, уже отбывший пять лет за нарушение закона, в свете всего того процесса вполне безобидное. Ты согласен, Вик?

Тот утвердительно кивнул.

— Наш парень выходит из тюрьмы, — продолжил Мактейви. — Мы что, выпускаем серийного убийцу или сексуального маньяка? Если он не врет, то дело будет раскрыто и мы спокойно разойдемся по домам. Даже если окажется, что он обвел нас вокруг пальца, — невелика потеря!

В тот момент никто за столом не мог и помыслить, чтобы директор ошибался.

— Кто станет возражать? — спросил Мактейви.

— Федеральная прокуратура не на нашей стороне, — напомнил Уэстлейк.