Он жмет на кнопку и сообщает наши пожелания секретарше. Как я погляжу, на нем сегодня запонки — хороший знак.

— Нынче у меня большие гости, Мэл, — сообщает он самодовольно, словно координирует все усилия по розыску убийцы. Мы с ним теперь близкие друзья, и он называет меня по имени. Раньше я был просто Баннистером.

— Кто? — спрашиваю я.

— Глава следственной бригады Виктор Уэстлейк из Вашингтона и свора юристов. Похоже, ты привлек их внимание.

Я не могу сдержать улыбку, но тут же принимаю серьезный вид.

— Этот человек, убийца судьи Фосетта, когда-нибудь был здесь? — спрашивает начальник.

— Простите, сэр, на это я ответить на могу.

— Насколько я понимаю, либо здесь, либо в Луисвилле.

— Возможно. А может, я знавал его до тюрьмы.

Он хмурится, теребит подбородок.

— Понимаю…

Приносят кофе — на подносе, и впервые за много лет я пью из нормальной чашки, а не из пластмассовой или бумажной. Мы тратим несколько минут на болтовню ни о чем. В одиннадцать ноль пять из переговорного устройства на его столе раздается голос секретарши: «Пришли!» Я перехожу следом за ним в знакомую комнату для совещаний.

Пятеро в одинаковых темных костюмах, белых рубашках с воротничками на пуговицах, незатянутых галстуках. Я бы за полмили опознал в них федералов.

Начинается с чопорных представлений. Начальник тюрьмы нехотя удаляется. Я сажусь по одну сторону стола, пятеро моих новых знакомых — по другую. В середине располагается Виктор Уэстлейк, справа от него агент Хански и новое лицо, агент Сасуотер. Эти двое помалкивают. Слева от Уэстлейка сидят два помощника федеральных прокуроров: Мангрум — из Южного дистрикта Виргинии, Крэддок — из Северного. Зеленого Данливи они с собой не взяли.

Ночью была гроза, вот Уэстлейк и говорит:

— Знатно нынче громыхало, верно?

Я щурюсь и отвечаю:

— Вы серьезно? Хотите поговорить о погоде?

Этим я его, конечно, взбесил, но недаром он профессионал. Он улыбается, кряхтит.

— Нет, мистер Баннистер, я здесь не для беседы о погоде. Мой босс считает, что нам надо заключить с вами сделку. Вот зачем я приехал.

— Отлично! А громыхало и впрямь знатно.

— Мы бы хотели услышать ваши условия.

— Думаю, они вам известны. Мы воспользуемся параграфом тридцать пять. Подпишем соглашение — все вместе, — в котором я называю вам человека, убившего судью Фосетта. Вы его арестовываете, проводите следствие, делаете все необходимое, а когда федеральное Большое жюри предъявляет ему обвинение, я выхожу из тюрьмы. В тот же самый день. Меня переводят из Фростбурга, и я исчезаю по системе защиты свидетелей. Никаких тюремных сроков, никакой судимости; Малкольм Баннистер перестает существовать. Сделка конфиденциальная, секретная, она похоронена; ее скрепляет своей подписью министр юстиции.

— Сам министр?

— Именно, сэр. Я не доверяю ни вам, ни кому-либо еще в этой комнате. Не доверяю судье Слейтеру и любому другому федеральному судье, прокурору, помощнику прокурора, агенту ФБР, вообще кому-либо, работающему на федеральное правительство. Бумаги должны быть безупречными, сделка — нерасторжимой. Обвинительный акт — мое освобождение. Точка.

— Вы обратитесь к адвокату?

— Нет, сэр, я справлюсь сам.

— И то правда.

Мангрум внезапно достает файл и вытягивает из него несколько экземпляров какого-то документа. Один экземпляр предназначен мне: вот он, лежит передо мной с безупречной симметрией. Я кошусь на него, сердце чуть не выскакивает из груди. «Шапка» та же, что у всех ходатайств и ордеров в моем уголовном деле: «В Окружном суде Вашингтона, федеральный округ Колумбия; Соединенные Штаты Америки против Малкольма У. Баннистера». Посередине страницы набрано заглавными буквами: «ХОДАТАЙСТВО, ПАРАГРАФ 35».

— Проект судебного постановления, — объясняет Мангрум. — Это только начало, но и тут пришлось попотеть.

Через два дня меня сажают на заднее сиденье здоровенного «форда» и увозят из Фростбурга. Это моя первая разлука с лагерем за три года с тех пор, как меня сюда перевели. Обошлось без ножных кандалов, только руки, лежащие на коленях, скованы наручниками. Меня сопровождают два маршала. Они не представились, но ведут себя прилично. После обсуждения погодных условий один из них спрашивает, знаю ли я какой-нибудь свежий анекдот. Посадите под замок шестьсот мужиков, предоставьте им побольше свободного времени — и ждите схода лавины анекдотов.

— Приличный или неприличный? — прошу я уточнить, хотя в тюрьме с приличными напряженно.

— Конечно, неприличный! — обижается водитель.

Я рассказываю два-три и обеспечиваю хохот на несколько миль пути. Мы едем по федеральной автостраде номер 68, проложенной через Хейгерстоун. Меня охватывает головокружительное ощущение свободы. Наручники не мешают буквально вкушать жизнь за окном. Наблюдая за движением, я мечтаю, как снова сяду в собственный автомобиль и поеду куда захочу. При виде ресторанов быстрого питания у развязок я захлебываюсь слюной, вспоминая вкус бургеров и жареной картошки. Парочка, держась за руки, входит в магазин — и я чувствую прикосновение женской руки. Реклама пива в витрине бара вызывает у меня приступ жажды. Реклама карибских круизов на щите переносит в другой мир. Такое ощущение, что я просидел лет сто.