Над кроватью висела картина, писанная маслом, «Пастушок в Альпах», изображавшая молоденького юношу с палкой рядом с белыми овцами. Далее – шкаф с книгами, ещё один стеклянный шкаф, доверху набитый папками с надписями на французском, и огромный старый чемодан, поставленный на попа.

Вошла уже переодетая фрау Миролюбова.

– Вятщеслафф… как ваше отчество?

– Михайлович, но можно просто по имени.

– О нет, – возразила хозяйка, – мне нравится русский обычай называть людей по имени-отчеству, это ведь память о родителях, жаль, что у нас так не принято. Моё имя Иоганна, по-французски Жанна, но знакомые – из славян – называют меня Галина Францевна…

– Хорошо! – обрадовался Чумаков. Ему тоже не очень нравилось официальное «фрау» или «мадам», а Галина Францевна – родное, привычное и, главное, было приятно хозяйке.

– Я сейчас приготовлю на стол, – сообщила она.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, я не голоден, – пробовал возразить Чумаков.

Но в этом доме уважение к русским обычаям распространялось не только на отчество.

– Только, простите, я совсем не умею готовить, – заизвинялась хозяйка. – Это Юра прекрасно готовил разные русские блюда: борщ, блины, котлеты, а я просто – осёл на кухне! – последнюю фразу она произнесла по-русски.

Чумаков даже растерялся от столь суровой самооценки, а Галина Францевна повторила уже на немецком: «Йа, йа, эзель ауф дер кюхе…»

Открытость, радушие и вся обстановка в доме были скорее русскими, чем немецкими, и у Вячеслава отлегло от сердца: он почувствовал, что общий язык будет найден очень скоро. «Странно только, – подумал, – что Миролюбов за тридцать четыре года совместной жизни так и не научил жену русскому языку».

Пока хозяйка готовила на стол, Чумаков осматривал вторую комнату. Она была больше кабинета и обставлена такой же скромной мебелью: потёртый диван-кровать, кресла, небольшой газовый камин в углу. На стене прямо напротив двери картина с молодыми женщинами, пьющими чай в саду, одна обнажённая, европейской внешности. На второй картине тоже обнажённая женщина, но уже восточного типа, сидя делала причёску перед зеркалом, изящно подогнув ноги с браслетами на щиколотках. Смуглое крепкое тело, небольшая высокая грудь, рука с заколкой поднята к волосам. Сквозь проём в стене виднелось восточное селение с дувалами и мечетью.

Как и в кабинете, здесь тоже везде были книги и журналы на французском, английском и немецком языках.

Галина Францевна пригласила к столу, на котором, помимо прочего, стояла бутылка красного французского вина.

«Ага, значит, мой презент будет кстати!» Чумаков принёс бутылку домашнего вина и несколько баночек варенья – всё Лидины изделия, заготовленные летом в селе. Вслед за этим вручил хозяйке две миниатюрные деревянные шкатулки, журналы с публикациями Миролюбова и два издания «Велесовой книги» – киевское и московское. Киевское издание было лаконичным: в чёрной матерчатой обложке с золотым тиснением названия, без иллюстраций и фотографий (за исключением переводчика Бориса Яценко). Московское издание Александра Асова (так стал называть себя Барашков) содержало старославянские орнаменты, изображения археологических находок, восстановленный древний текст и фотографии людей, причастных к исследованиям этого памятника.

Галина Францевна взяла шкатулки.

– О, как красиво! Замечательно! Я рассмотрю это после обеда.

Поблагодарила за книги. И хотя читать их она не могла, но фотографии разглядывала с огромным интересом, узнавая давних знакомых. Перевернув очередную страницу, старая женщина вдруг оживилась, глаза блеснули, и по лицу пробежала светлая волна, как дуновение степного ветра по ковыльной степи.

О! Изенбек…

– Вы хорошо его знали? – спросил Чумаков.

– Да, мы жили в Брюсселе на одной улице. У нас была Брюгман-авеню, пятьсот десять, а у Изенбека – пятьсот двадцать второй номер. Он часто бывал у нас, а мы с Юрой – у него.

– Юрий Петрович с Изенбеком часто говорили о древних дощечках? – не удержавшись, задал главный вопрос Вячеслав.

Галина Францевна на секунду замешкалась, потом коротко ответила:

– Не знаю, они ведь говорили между собой по-русски. Я не вмешивалась в Юрины исследования, он сам зачитывал или рассказывал мне то, что считал нужным…

Чумакову показалось, что фрау Миролюбова знает гораздо больше, но почему-то эта тема её «замыкает».

– А каким был Изенбек? – сменил объект разговора Чумаков.

Галина Францевна опять оживилась:

– О-о, это был высокоинтеллигентный, очень культурный человек. Красивый внешне, голубоглазый, ростом небольшой, сухощавый, но какой сильный характер! Немногословный, часто бывал угрюм, даже резок. Вино любил. Юра почти не пил, а если приходилось, быстро пьянел. А Изенбек пил много, да ещё употреблял кокаин, к которому пристрастился в последние годы Гражданской войны, – понизив голос, сказала Галина Францевна. – Но он был великолепный художник! – добавила она. – Очень много работал. Квартиру свою превратил в мастерскую, для себя оставил только крохотную комнатку-нишу, где была железная кровать, стол, стул и печь, которая топилась углём. Да вот, взгляните, – это всё его картины, и та, что висит над кроватью, где вы будете спать, тоже.

– У вас только четыре картины Изенбека?

– Нет, их осталось около шестидесяти. В кабинете в большом ящике, и ещё между вашей кроватью и стенкой, обшитые тканью. Юра приглашал специалистов, и они оценили картины как высокохудожественные работы. Но мы с вами заговорились, давайте обедать!

С трудом, морщась от боли, хозяйка устроилась за столом, наполнила вином округлой формы бокалы. По вкусу оно напомнило Чумакову сухое молдавское. Ели сыр, картошку пюре из пакета быстрого приготовления, поджаренные кусочки мяса, которые Галина Францевна называла «котлетами». Дошла очередь и до «презента».