– Верно, наши гридни мёды лесные после скачки отведывают, так что и позабыли, зачем посланы, – попытался шутить кто-то.

Однако никто даже не улыбнулся. А когда подъехали ближе, то и вовсе умолкли. В нескольких шагах от ворот лежал, разметавшись на окровавленном снегу, один из гридней, без шапки, шубы и охотничьего снаряжения. Несколько человек бросились к нему, увязая в сугробах, остальные схватились за оружие, настороженно оглядываясь в поисках ответа на столь наглое злодейство. Гридень был ещё жив, но рубленая рана на груди была так глубока, что не оставляла никакой надежды. Он узнал своих сотоварищей и сумел прошептать обескровленными губами лишь одно слово: «Нурманы…» – после чего умер.

Святослав сжал зубы так, что на скулах обозначились желваки. Мечиславу было известно, что князь не жалует нурманов. В нём текла кровь варягов-русь, отчаянных ободритов-рарожичей, что сыздавна сражались с нурманами на берегах Варяжского моря, а потом крепили Новогородчину, когда дед Рарог-Рюрик пришёл с дружиной и всем родом на княжение по решению Гостомысла и старейшин. При дворе отца Игоря в Киеве было множество варяжских военачальников, посланников, бояр и придворных. Была и варяжская дружина, что храбро сражалась бок о бок с киянами, – всё то были свои варяги-русь, хотя встречались и нурманы, что присягнули на верность Киеву и служили князю. После смерти отца в тереме добавились почитаемые матерью византийцы, хитрые, двуликие и коварные. Не желая ссориться с ней, Святослав старался поменьше бывать в Киеве и проводил основное время в боевых походах, расширяя границы Руси. За два лета он покорил грозную Хазарию, а потом пошёл на Дунайскую Болгарию и сел в Переяславце-на-Дунае.

Неожиданная осада Киева печенегами заставила князя воротиться. Изгнание степняков, потом смерть княгини Ольги задержали Святослава. Нынешним кратковременным посещением новгородских земель он хотел убедиться в прочности северных кордонов и набрать добрых новгородских ратников в своё войско для укрепления в Болгарии. Русских воинов он ценил превыше всего, справедливо полагая, что наёмник, служащий за плату или долю в добыче, никогда не будет драться за Русь до последнего вздоха, как это могут делать только истинные защитники родной земли. А наймит, он и есть наймит: всегда может уйти от одного хозяина к другому, который посулит больше. К тому же в северных землях ещё был крепок славянский дух и пращурская вера. Приверженцев христианства в своём войске Святослав с некоторого времени стал искоренять беспощадно. С их появлением начался «разброд», ослабление порядка, и военачальники вознегодовали, требуя изгнать «визанских изменников» из своих рядов, поскольку они прогневили богов русских, и от этого следуют неудачи и большие потери в сражениях. Когда же Святослав узнал о тайном сговоре христиан, подбивавших его воинов перейти на службу к византийцам, и что во главе заговорщиков стоял его двоюродный брат Улеб, князь рассвирепел так, что не пощадил Улеба и покарал его собственной рукой. А в Киев отослал отряд с повелением уничтожить там христианские церкви, а византийских пресвитеров изгнать из Русской земли. Святослав помнил, как карал в своё время греков его дед, Олег Вещий, прибивший свой щит к вратам Цареграда.

Осмотрев избушку, дружинники доложили князю, что в живых никого не осталось. Главный охотничий и его подручные были порублены и исколоты. Второй гридень лежал там же с рассечённым лбом. Не пощадили и собак: их трупы стыли на снегу, видимо, верные стражи пытались защитить хозяев. Все припасы: мука, тук [11] , мясо, крупы, мёд, шкуры и оружие – исчезли. От ворот в сторону уходили следы полозьев нескольких саней и множество конских копыт.

– Что за нурманы? – вопрошали друг у друга дружинники.

– Да мало ли их нынче бродит, – с горькой досадой заметил Мечислав. – Может, служили кому, да домой возвращаются. Либо нанял кто из воевод, а они по пути решили запасы разбоем пополнить. Нурманы, душа из них вон! – заключил дружинник.

Из-под нахмуренных бровей Святослава блеснули молнии. Он сжал рукоять меча, с которым никогда не расставался, кованого из особой стали по фряжскому секрету, так что он мог одинаково хорошо рубить железо и брить голову, и сказал негромко, но с необычайной силой в голосе:

– Настигнем.

– Княже, – спросил один из спутников, – может, за подмогой послать, их вон сколько… Втрое супротив нашего, ежели по следам судить…

– А хоть вдесятеро! – рыкнул Святослав. – Никому не дозволено на нашей земле хозяйничать, тем паче таким… – Он не договорил и выбросил правую руку вперёд: – По коням! И да поможет нам Перун!

Снова летят крепкогрудые кони, вздымая снежную пыль, пляшут и рассыпаются искрами солнечные лучи, только нет больше веселия на лицах воинов. Перед их очами – изрубленные мечами сотоварищи, для которых сей дивный день превратился в вечную ночь.

Кони мчались, почуяв силу яри своих седоков. Норманнов настигли скоро. Те беззаботно катили в санях и трусили верхом, довольные лёгкой добычей. Услышав конский топот, даже не подумали о погоне. Приближающихся всадников было мало, вооружены по-охотничьи, да и одеты просто: в шапки, шубы да дохи. Вожак норманнов, рыжебородый громила Дерик, глядя на них, раздумывал: пропустить сих случайных всадников или положить тут в лесных сугробах на подкормку оголодавшим волкам.

Однако всадники, обойдя обоз, сами перекрыли дорогу: молодой, с висячими усами – впереди, рядом с ним широкоплечий ратник постарше в боевом облачении.

– Кто таковы будете? Куда идёте? – властно и коротко спросил молодой.

Старый норманн, сидевший рядом с Дериком в санях, перевёл вопрос руса. Дерик откинул медвежью шубу, встал во весь свой немалый рост. Ему явно не понравился тон и поведение молодого русина. Презрительно смерив его взглядом, расправил грудь и, для убедительности сжав рукоять большого меча, бросил толмачу:

– Скажи этому самоуверенному мальчишке, что перед ним сам Дерик Рыжий со своими доблестными воинами, каждый из которых стоит десятка таких выскочек, как…