Старик озабоченно наклонился, затем приподнял голову больного и поднёс к губам небольшую глиняную чашу. Мечислав глотнул горьковатой жидкости, отдышался и уже внятнее повторил тревоживший его вопрос. Старик ничего не ответил, повернулся и вышел. Через несколько мгновений, показавшихся вечностью, в светёлку неожиданно вошёл сам Святослав. Он был, по обыкновению, в чистой белой рубахе с вышитым воротом, штаны заправлены в сапоги. Гладковыбритый череп блестел, только оставленный длинный чуб-оселедец спадал на одно ухо, а во втором поблёскивала золотая серьга с тремя самоцветами: белой жемчужиной, красным рубином и синим яхонтом – символами Яви, Прави и Нави. Голубые очи князя глядели весело.

– Оклемался, старый вояка? – спросил он, присаживаясь подле и поглаживая усы. – Нурманам перцу задал, а сам помирать собрался? Напугал ты меня, думал, так и уеду, не попрощавшись…

– Уезжаешь?… – тихо прошептал Мечислав. Потом закрыл глаза, помолчал и с болью выдавил: – Оно конечно… я теперь никуда не годный, кому нужны калеки…

Святослав не обиделся. Он понимал тоску и состояние верного соратника, поэтому сказал намеренно строго:

– Ты себя раньше времени в немощные-то не зачисляй. Да, я еду в Болгарию, одначе ты нужен мне будешь в Киеве.

– Ворон с огородов гонять? – саркастически отозвался Мечислав.

Святослав взял его руку, сжал в своей.

– Мне нужны воины, добрые воины, ты был одним из лучших, а теперь… теперь ты можешь взамен дать мне многих! – неожиданно закончил он.

Мечислав попытался приподнять голову, но опять уронил её, поморщившись от боли, и произнёс:

– Не дойду я умом, о чём ты речь ведёшь, княже…

– А веду я речь про мою воинскую слободу, где мальцы ратную науку проходят, слыхал небось?

– Как не слыхать…

– А кто сумеет обучить их сему делу лепше тебя, опытного воина? Да и мои чада подросли, оставляю Ярополка в Киеве, а Олега – в древлянах. С превеликой надеждой на твоё наставничество. Но про сие мы позже потолкуем, а сейчас, что поделать, надобно ехать, болгары Переяславец осадили. Вот и выходит, что ты моей десницей остаться должен, такой будет мой княжеский наказ, понятно изрекаю?

Мечислав молчал, ещё не до конца соображая. Святослав, видя, что заставил товарища задуматься, смягчил тон:

– А для начала вылечись как следует. Для сего к тебе лучший волхв и знахарь приставлен, ты уже раззнакомился с ним? Отец Велимир! – окликнул он.

Вошёл тот самый седой старик.

– Что, отче, скоро будет бегать наш Мечислав? – спросил князь.

– Сие не токмо от меня зависит, – степенно отвечал старик, – коли сам захочет, будет бегать, потрудиться, одначе, надо изрядно. А не захочет, впадёт в уныние, никакие самые лучшие снадобья и травы и даже сами боги помочь не смогут…

– Слыхал? – поднял палец Святослав. – Так что первый мой наказ излечиться, на ноги стать, иначе как мой второй наказ исполнять будешь? Так-то вот, друже верный, всем ты нам нужен, смелостью своей, умением, любовью к земле Русской…

Святослав говорил, а взор его уже устремился вдаль, стал задумчивым. И Мечислав понял, что мысли князя полетели далеко над Русью, над её бескрайними просторами, подобно соколам в синем небе.

Старый Мечислав сидел у лесного озера, окунувшись в тяжкие думы. Рано, рано ушёл к предкам князь Святослав, был в нём истинный дух Перунов. А сыновья его друг друга перебили: Ярополк – Олега, а Владимир – Ярополка. Один теперь Владимир княжит в Киеве. Не в отца пошёл: и к пиршествам пристрастен, и с жёнами блудодействует, и слобода воинская давно заброшена. И то, что веру бабки своей Ольги принял, – не диво, с червоточиной пришла она, вера эта. Может, там, в своих краях, она и хороша, да, пока дошла до Руси, испоганилась людьми недобрыми. На своей земле и вера своя должна быть, из глуби веков от богов и пращуров к нам пришедшая, и прекрасный венец этой веры мы до сих пор имели.

Светозар наконец накупался всласть, и они, лёгкие и обновлённые, пошли по тропинке.

– Сказывают, дедушка, новый бог скоро будет, как это? – в унисон мыслям старика спросил отрок. – Нешто, ежели человека в воде искупать, он по-другому верить начнёт? Мы вон с тобой каждый день купаемся, и ничего, а?

Задумчивое лицо Мечислава на миг просветлело, а потом стало ещё озабоченнее.

– Это тех, кто месяцами не моются, в воду силой загонять надобно. А мы, славяне, Купалу издавна чтим и омовение каждый день совершаем. Богов ведь наших умом понимать надо, сердцем чуять да чистотой душевной и телесной к ним приближаться. А коли молится человек, чтоб через богов вытребовать меру зерна с соседа, какую тот с прошлых Овсеней задолжал, али по другой подобной надобности, значит, забыл, что он сын божий. Никогда пращуры наши для потребы своей ничего у богов не просили, разве только испить сурьи смертной в бою, чтоб обрести вечную жизнь в войске Перуновом. Только тем, кто в жизни завистливы, склочны, скаредны, боязливы, неумеренны или мелки душой, могут понадобиться чужие боги. Славянские боги – наши Прародители, достойно ли отрекаться от них?

Отрок восхищённо взглянул на учителя:

– Дедушка Мечислав, ты обо всём знаешь, всё умеешь: и с богами разговаривать, и с пращурами, тебе всё открыто, научишь и меня?

– Запомни, Светозарка, никто из людей всего на свете знать не может. А коли встретишь такого, что подобное о себе мыслит, то это не человек, а труп смердящий, закрой нос и обойди стороной. Ученье никогда не кончается для настоящего Перунова сына, сколь бы ему ни было на этом свете отмерено. А кому воистину многое ведомо, так это отцу Велимиру, он ведь учит тебя?