И вдруг у них за спиной раздался скрип. Девочки обернулись и увидели очень большого, широкоплечего человека с коричневым лицом. Этот человек открыл рот и выдвинул вперед нижнюю челюсть, похожую на ящик. Во рту что-то белело.

— Что это у него во рту, белое? — спросила шёпотом Маня.

— Может быть, зубы?

— Значит, он людоед.

Человек заскрипел и сказал.

— Я Шкаф.

Маня и Аня уже привыкли, что к ним по ночам приходят странные гости. Еж, Месяц, вот теперь Шкаф. Ничего удивительного.

— Здравствуйте, Шкаф, — сказала Маня. — Скажите, пожалуйста, как ваше отчество, а то мы хотим быть вежливыми.

— Отчества у меня нет, — проскрипел Шкаф. — У меня и отца-то не было. Меня сделали.

— А кто вас сделал? Как его зовут?

— Меня делал коллектив первой мебельной фабрики города Краснококшайска! — гордо сказал Шкаф. — И отлично сделал! Столько лет живу — не развалился! Другой бы в моём возрасте…

— Тогда мы будем вас называть Шкаф Коллективович. Можно? — спросила Маня.

— Пожалуйста, — согласился Шкаф. — Хорошее отчество!

— А что это такое белое у вас во рту? — спросила Аня.

— Это не рот, а ящик. И лежит в нём бельё: простыни, полотенца, наволочки, пододеяльники.

— Сколько? — спросила Аня.

— Много! — ответил Шкаф.

— Может быть, «пло»?

— Больше! — скрипнул Шкаф.

— Больше «пла» не бывает.

— У вас, людей, не бывает, а у нас бывает.

Аня задумалась: откуда Шкаф знает про «пло», когда она сама из себя это число выдумала?

Шкаф закрыл рот и начал, скрипя, прогуливаться по террасе. Голос теперь шёл у него не изо рта, а гораздо глубже, из середины тела.

— Ох, ревматизм, — кряхтел он. — Полки болят! Старость не радость. Я, когда был молодой, не скрипел, а теперь состарился, скриплю. Давно не чинили… А вы не видели, куда подевался мой сын?

— А как он выглядит? — спросила Маня.

— Шкафишко! Такой небольшой коричневый шкафчик. Ничего туда положить нельзя, всё внутри забито катушками, проволочками, всякой ерундой. Совершенно бесполезный человек (то есть я хотел сказать, шкаф). А какого высокого о себе мнения! Иногда у него на передней стенке появляются какие-то голубоватые пятна, и тогда все люди садятся перед моим сыном и пялят на него глаза.

— Да это телевизор! — догадалась Маня.

— Верно, так его зовут. Не в меня пошел, не в меня! А самое плохое, что он издает звуки! Не благородные деревянные звуки — треск, скрип, на худой конец, щёлканье, как всякий порядочный шкаф, — а те нестерпимые звуки, которые у вас, людей, называются «музыкой»! Кха-кха-кха!

Шкаф расхохотался так, что у него даже дверцы заходили.

— А я как раз люблю музыку, — сказала Маня. — Под нее удобно прыгать. Только я не думала, что Телевизор — сын Шкафа!

— Мой собственный, — подтвердил Шкаф, — по непокорный, непослушный, неблагодарный сын! Говорит мне дерзости. Что я, мол, устарел, что таких шкафов больше не делают. Что будто бы теперь везде шкафы встроенные. Слово-то какое выдумал: «встроенные»! Кстати, вы не знаете, что это такое?

— Я знаю, я знаю, — заторопилась Аня, слова начали застревать у нее во рту. — Э… Встроенный шкаф — это такой шкаф… Э… у нас в квартире все шкафы такие.

— А какого он цвета? Коричневый?

— Нет, не коричневый, а э… такого обыкновенного, стенного цвета.

— Помню! — закричала Маня. — Я у тебя такой шкаф видела. Я даже в него пряталась, когда в прятки играли. Стена и дверца, больше ничего.

— Воображаю, как это красиво. Одна ноздря, а спины нет, — сказал Шкаф и опять расхохотался. Вся терраса наполнилась скрипами.

— Туда одежду вешают, — объяснила Маня, — и еще туда удобно прятаться.

— Глупости! — крякнул Шкаф. — Как это можно повесить одежду туда, где одна стена и дверца? И тем более прятаться? Нет, это все выдумки моего сына! Кстати, где он? Вы его не видели?

— Он испортился, — ответила Маня, — и его увезли в мастерскую, чинить.

— Он всегда был испорченный, — сказал Шкаф. — С самого детства. Исправить его невозможно. Уж как я старался его воспитывать — всё такой же!