— А если я скажу долгохвост? Если скажу, что вы ели долгохвоста, или, по-научному, макруруса?

Министр просвещения вытаращила глаза, и гранатовая рыба, уже вроде бы канувшая в небытие, внезапно сделала сальто-мортале и под своим привычным именем рванулась наверх, с пугающей быстротой. Секунду она помедлила меж губами Рагнхильд, а затем, описав изящную дугу над столом, очутилась на коленях министра финансов. Когда минут через сорок пять Рагнхильд вернулась из спальни, с отцом в кильватере, я было подумал, что она станет моей мачехой, но, увы, этого не случилось. Министр финансов отбыл домой, но прежде все поклялись никогда больше не называть эту рыбу ее настоящим именем. А отцу пора было назад в лечебницу. Уже собираясь выйти на улицу к ожидающей машине, он крепко взял меня за лацканы и прошипел:

— Я уезжаю обратно, потому что здесь, дома, меня ничто не ждет. Ничто.

Через месяц я вернулся во Францию. На улице Вьей-дю-Тампль я оборудовал небольшую контору, нанял четырех женщин и посредством объявлений и лоббистской деятельности сумел со временем известить два десятка отечественных морозильных фабрик — ведь, как у нас говорят, надо посылать в море по нескольку лодок, — что можно отправлять в Европу и во Францию первый груз мороженой гранатовой рыбы.

Из этого груза я отобрал десять красиво оформленных пакетов и постучал к мадам Натали Бланшо, но она не ответила. Я открыл дверь — в нос ударила отвратительная вонь кошачьей мочи и прокисшего вина. По радио передавали модную песенку с пикантным припевом:

Кошки терлись о мои ноги, наверно, учуяли сквозь целлофан и картон запах новорожденных деликатесов, которые отныне станут их кормом. Я прошел в комнату. Мадам Бланшо лежала на кровати, в ботинках и в шарфе, подаренном мною как-то раз, когда ее терзал мучительный кашель. Даже смешная шляпа и та была на ней. Я не решался будить ее, стоял у кровати, пытаясь совладать с тошнотой. Ведь в каждом человеке есть частица нашей собственной жизни — часы и дни, события, а может, всего лишь взгляд, нечто такое, что (стоит только поискать) дарит нам самое важное знание: мы не одиноки в своем одиночестве. Наши особенности, наши улыбки необходимы, чтобы другие, благодаря нам, узнали самих себя. Да, я стоял там, а комната полнилась песней смычковых, и кошки теснились все ближе ко мне, все напористее.

Я не знал, где положить пакеты. И вообще не оставил их там, потому что мадам Натали Бланшо была мертва.

Мало-помалу у меня сложился некий стереотип свободного времени: после работы я пешком шагал к Одиль, в книжный магазин на улице Принцессы, рылся там на полках, часто что-нибудь покупал. Затем возле станции метро «Мабийон» выпивал пива с сандвичем, прочитывал страницу-другую, закупал провизию, ехал домой и читал, во всяком случае, на первых порах, письма, исправно приходившие от отца.

Таково было первое письмо, таковы же были и пятое, и шестое, я бросил их читать, но несколько штук отложил в ящик, до того дня, когда через год-другой зазвонил телефон. Но мой отклик на первое письмо получился весьма забавным: чисто автоматически я закупил все, о чем он просил. Правда, торговец на улице Бретань обанкротился еще три года назад, поэтому пришлось удовольствоваться спаржей с ближнего рынка. Скорее всего, из духа противоречия я клюнул и на запретные витринные лакомства и волей-неволей признал, что отец совершенно прав. Но только когда я осушил на своей одинокой кухне вторую бутылку шабли, мне по-настоящему открылось, что домой я вернусь очень не скоро и что каждое слово в письме дышало мечтами и надеждами безумца. И все же он управлял мною на расстоянии. И, не имея теперь возможности добраться до меня через письма, являлся ночами, стучал в дверь и стоял там вместе с Лаурой, которая во сне казалась всегда очень отчетливой, улыбалась и говорила, что им просто хочется заглянуть ко мне, перед смертью. Иногда они приносили с собой инструменты, расставляли пюпитры и уже брались за смычки, как вдруг — весть о землетрясении, об извержении вулкана звала их обратно. Но чаще всего речь шла о времени. Я подбрасывал ему немножко времени и говорил:

— Возьми-ка с собой. А если понадобится еще, ты только скажи.

Хотя письма мне следовало читать, когда они приходили.

Пьетюр!

Дрожащей рукой пишу тебе из гардеробного закутка меж инфарктом и смертью, где мне, видать, суждено провести остаток дней. Здесь тесно, темно, хотя на сей раз она меня не заполучила, смерть-то, нет, не заполучила; думаю, я обречен этакой полужизни. Запинкам, вздохам, жалобам. Я знаю, это время жатвы. Нас соберут как урожай, мужчин, которым намедни перевалило за пятьдесят.

Было больно, Пьетюр. Ужас как больно. В пансионе, в лазаретном коридоре, я кричал, кричал до полной ясности в голове, а тем временем смерть — или ее предвестья — черными чернилами растекалась в груди. Больно, очень больно. Сколько же таких смертей происходит с нами, прежде чем наступит та смерть? Как пишут в книжных рецензиях: «Я стал совершенно другим человеком». И все-таки еще действую в качестве

твоего отца.

Любимый мой, отсутствующий сынок!