Моим утешением были лебеди. Я делился с ними едой. Какая-то добрая душа принесла бутылку масла, а хлопцы — корзинку картошки, терку я сделал сам из куска жести, густо продырявленного гвоздем, и теперь жарил себе хрустящие картофельные оладьи. Едва приступил к еде — взял первый оладушек, обжигая пальцы, — тут же вразвалочку подошли лебеди, вожделенно вытянули шеи, заскрежетали оранжевыми клювами, я дал им отщипнуть по куску. Это пиршество всем нам весьма пришлось по вкусу.

Когда я укладывался в постель, пан лебедь взбирался с трудом на попону и клювом ласково трепал меня за волосы, как будто перебирал перья у себя на груди. Меня трогало такое проявление нежности. Хотя истории известны совсем необыкновенные случаи. Некий лебедь влюбился в женщину Леду, и хотя ревнивая лебедица гнала ее с шипением и щипала за икры, взаимная любовь соединила Леду и Лебедя, и Леду удалось уговорить высиживать яйца, из которых вылупились очаровательные близнецы. Мои же лебеди просто приняли меня в свою стаю, хотя, по их мнению, лебедь из меня был не ахти какой.

Однажды солнечным утром, когда снег радужно искрился в лучах, я увидел приближающуюся толпу горожан. Идут освободить меня, это друзья организовали помощь или даже победное возвращение, чтобы и мне принять участие в торжествах по поводу возведения королевы на трон. Да, самомнения мне не занимать стать! Недооценил я изобретательности Директора! Огромная толпа направлялась к озеру, в руках блестели топоры и багры, гремели ведра и ушаты, в них, как в барабан, били кулаками. Иные несли свернутые сети.

Зазвенел толстый лед под топорами, вырубили проруби и начали черпать воду из пруда. По цепочке рук плыли ведра и ушаты далеко в парк, там их выливали. Я торчал у стекла словно завороженный. Всматривался, то и дело протирая запотевшее стекло. Вот-вот я окажусь свидетелем окончательного поражения — найдут КОРОНУ! Директор пообещал каждому карпа к празднику. Алчность восторжествовала, толпа бросилась вычерпывать воду, и вот уже виднелось илистое дно и водоросли, похожие на зеленый ковер, на нем метались рыбы.

Лед с треском ломался. Огромные льдины выволакивали с уханьем на берег. Мужчины сооружали из них домики, эскимосские иглу. С капельками на носу, продрогшие, с промоченными ногами, перепачканные грязью, все радостно гомонили. Начали было играть в снежки, да снег не лепился — погода установилась морозная.

Пруд, словно большое блюдо, открылся для каждого, а посему сбегали вниз, закатав штанины, и вылавливали рыбу, оттирали с нее ил снегом и прятали за пазуху. Золотые чешуйки карпов поблескивали, и мне то и дело чудилось, что нашли Корону! У меня побелели судорожно стиснутые пальцы. Постепенно дно пруда опустело, последние любители даровой рыбы вылезали на берег, оттирали в снегу ноги. Я смотрел на стражников: подбежали к Директору и что-то докладывали, беспомощно разводя руками. Видно, поиски ничего не дали. Или жители Блабоны, поглощенные ловлей карпов, втоптали ее в грязь, в ил и она даже не заблестела?

Значит, и мы ее потеряли… Возможно, к лучшему.

В руках самозванца не обернется против народа Блаблации. Правда, блаблаки любят романтические символы, непомерное значение придают им. КОРОНОЙ увенчанная королева победно взошла бы на трон. Увы, свершилось, надо с этим примириться. Кто же проговорился? Я не винил никого из друзей в сознательной измене, не верил, что кто-нибудь уступил подкупу…

Много позднее я понял, что сам навел акиимов на след, когда прочитал тайные донесения, с которыми мне разрешили ознакомиться. Там был краткий рапорт козлика; укрытый белым, припав к стеклу оранжереи, он подслушивал, что я бормотал во сне, и записывал: „Пруд затянут льдом, и словно в колыбели спит Корона, золото блестит в воде, да никто не знает — где…“ Ответ напрашивался сам. По пути из замка был всего один пруд, и только о нем я мог бормотать во сне.

Я не понимал фантастической привязанности к зубчатому обручу, ведь из золота хорошие мастера могли выполнить великолепную копию, работать умели, а золото у Директора еще было, даже после той болташки с тряской, хотя казну и очистил сам председатель банка Блабо-ны. Тем не менее Директор любой ценой хотел завладеть этой единственной настоящей, которая обладала магической силой, — КОРОНОЙ властелинов Блаблации.

Я шепотом повторял слова с ленты, нарисованной на стене и как бы обвивающей трон; старая фреска предостерегала алчущих власти, нетерпеливо устремляющихся к трону. И таких было немало… Ведь и я сам в день Великой Примерки тоже присел на трон — правда, из чистого любопытства к самому обряду, а вовсе не с целью оттеснить законных наследников.

В настенной надписи речь шла не столько о самом золотом ореоле, сколько о голове, им увенчанной. И королевская рука создана не просто для того, чтобы держать скипетр. Эта рука должна по-отцовски ласкать тех, кто похвалы достоин, и по-отцовски окоротить виноватых, намылить повинную голову, но, когда прочувствовали содеянное зло, поднять их с колен, оказать милость прощения, дабы не обратились сердца их от ненависти в кремень. Гнев, даже праведный, сила разрушительная, а полное жалости прощение растопит лед в груди человеческой, и он прольется соленой слезой — такие обращенные самые верные.

Горячо молил я небо — не попала бы Корона в Директоровы руки; его люди граблями прочесывали водоросли, спутанные пряди элодеи, разутые, по колено бродили в иле. Озябнув, снегом растирали ноги и поспешно одевались.

Пруд превратился в развороченную яму, весь снег вокруг истоптан грязными ногами, на берегу громоздились ледовые руины. Я отвернулся — не хотелось видеть пруд, вернее, впадину, что образовалась на месте пруда, — отвратительную, пугающую. Лебедей я закрыл в оранжерее, отвлекал их, кормил из рук, не увидели бы испоганенный пруд, свое любимое место, возможно, даже родину, по которой тоскуешь, куда возвращаешься с радостным сердцем.