На вершине холма он лег удобно, головой на травянистую кочку. На днище «лапуты» показалась лаборатория, Эоли, хлопочущий с тревожным лицом около опутанных проводами датчиков Ксены и этого… самозваного Дана. Арно глядел внимательно: седой, хорошо сложенное (или хорошо сделанное в машине-матке?) тело, лицо с тонкими чертами, сжатые губы… нет, это не Дан. Ничего общего с обликом погибшего товарища. Странно, что Ксена к нему потянулась. «Ну-ну, приятель, покажи, что ты знаешь и можешь. Выдавать себя за Дана мало. Быть им — куда больше». В этой мысли проскользнула затаенная надежда на провал самозванца. В конце концов, разве не он обогатил современный словарь термином «ди люге»!

К вискам и под скулы, к нервным центрам в области шеи, к уложенным на поручни кресел запястьям испытуемых лаборанты подклеивали последние биодатчики, тянули от них к аппарату цветные проводки. Картина, напомнила Арно старинную видеотехнику, в которой показывали проверку подозреваемых «детекторами лжи».

«Что ж, пусть эти аппараты окажутся "детекторами истины" об Одиннадцатой.

Истины, какая бы она ни была!» Но что он упустил тогда, что?

— Предпоследняя из дюжины планет у Альтаира, — заканчивал тем временем справку ИРЦ, — отстоит от своей звезды в семь раз дальше, нежели Земля от Солнца. Но в силу большей яркости Альтаира плотность лучистой энергии там почти такая, как и в околоземном пространстве. Год этой планеты равен четырем земным, оборот вокруг оси она совершает за восемьдесят четыре с половиной часа. Ось не наклонена к плоскости эклиптики, времен года там нет.

Диаметр планеты вдвое больший, чем у Земли, но сила тяжести — видимо, из-за меньшей плотности составляющих ее пород — превышает нашу только на десять процентов.

На днище-экране в черном звездном пространстве показался оранжевый серпик планеты. Его освещало далекое, с маленьким диском, но слепящее яркое солнце — Альтаир. Арно хорошо помнил его белый, полностью лишенный солнечного тепло-желтого отлива свет.

Размытый внутри серп увеличивался — вот заслонил вместе с невидимой ночной частью планеты звезды. Массивы белых облаков почти сплошь закрывают лицо Одиннадцатой. В немногие просветы между ними выглядывают причудливые, будто нарочито изрезанные сложной береговой линией серые островки среди зеленоватой воды; выступы у некоторых входят во впадины в других, соседних — как зубья сдвинутых гребенок. Между мысами-зубьями — облик, отражение Альтаира на воде.

Арно настолько были памятны эти кадры, снятые разведочным спутником Одиннадцатой и сбрасываемыми с него зондами, что и прикрыл глаза, зная наперед, что покажет дальше память Ксены и Дана.

Планета заполнила весь экран, быстро, — смазанно мелькнули оранжево-розовые облака — это зонд, тормозя парашютами, входит в атмосферу. Туман — проходит облачный слой…

Зонды тогда передали на спутник, а тот на «Альтаир» не только виды Одиннадцатой, но и анализы состава атмосферы, воды в море, грунта в месте посадки — главное. Атмосфера содержала при обильной влажности почти в равных долях кислород, азот и углекислый газ, то есть была явно вторичной. Сам по себе этот признак обещал не так и много. Подобные атмосферы обнаружили у совершенно мертвых планет Сириуса-А, Фомальгаута, Проциона; только в окаменелых почвах там были найдены микроорганизмы, виновники выделения газов из тверди… и вся жизнь! На Одиннадцатой зонды уловили в воздухе простейшие бактерии. Вода в море была слабосоленая.

И все. Ни анализы, ни тщательнейшее, по квадратным миллиметрам, изучение снимков в персептронных распознавателях не дали признаков — это Арно знал тверже фактов автобиографии — не то что высокоорганизованной жизни, но хотя бы оформившейся в растения, в простейших животных. А вторичная атмосфера?

При подходящей температуре и влажности (а там они такие и были) ее целиком могли образовать микроорганизмы. Новую картину показывает днище-экран: головокружительно быстро сменяются, мелькают, разрастаются в размерах серые, желтые, опалевые пятна-острова, зеленые и бирюзовые просветы между ними — море. Потом все надвигается — до белых полос прибоя вдоль пологого берега, до длинных теней от покатых холмов. Это ракета Дана и Ксены опустилась, выбирает место для посадки.

Такое Арно видел и сам, когда прилетел отыскивать их.

Ракета села на крайний «северный» остров причудливого архипелага в приэкваториальной области планеты. Вот астронавты покидают кабину, впервые ступают на сушу Одиннадцатой. Эффект присутствия, обеспечиваемый «обратным зрением», был таков, будто сам Арно сейчас шагал и осматривался там.

Мелкие зеленые волны лижут серый песок, сперва у воды темные губчатые валуны (песчаник? ракушечник?), около стыка их с мокрым песком изумрудные пленки лишайники. Слева море в блестках зыби, вверху белые облака, между ними просветы густо-синего от обилия кислорода неба. Облака великолепны: причудливые многоэтажные башни, замки, горные хребты в снегах; гребни некоторых слепяще ярки от невидимого за ними Альтаира. «Чье это зрение? — подумал Арно. — Неужели его?!» Да, судя по неторопливым размашистым колебаниям пейзажа, это осматривался на ходу Дан: на показываемое наложился ритм его шагов.

Так и есть. Взгляд в сторону: у валуна изящно склоненная фигурка в легком комбинезоне и прозрачном гермошлеме (страховка от избытка углекислоты и кислорода) — Ксена. Она трогает, затем соскабливает скальпелем в пробную чашку лишайник со ржавого бока камня. Выбившаяся прядь волос сползла на глаза, мешает — она отдувает ее.

Она очень хороша сейчас, Ксена. Она красива, в ту пору была еще краше, но сейчас «обратное зрение» показывало и сверх того: будто незримое сияние от ее профиля в гермошлеме озаряет камень, песок, прибой. Это была Ксена из памяти любящего ее Дана — обволакивало ее сияние его чувства и мысли. Так исполненный художником портрет женщины всегда глубинно отличен от фотографии ее.