Шрифт:
«Стало быть, жив Дан, есть он, — понял Арно. — Есть, никуда не денешься».
…Близится морская зыбь, поднимается. Вот она на уровне глаз: Дан входит в море. Нырнул. Зелено-белая игра света на волнах над ним. Внизу голый песок: ни тины, ни рыбешек, ни моллюсков.
Астронавты возвращаются к ракете. Вот она высится на трех стабилизаторных выступах — математическое совершенство, бросающее вызов вольной аляповатости природных линий. Верх серебристо-белый, низ, аннигиляторный отсек из нейтрида, черный.
— В первых пробах воды, — сказал из транслятора мужской голос, и Арно вздрогнул: это был голос Дана, хоть и с измененными обертонами, — мы нашли три крупинки СЗВ, сине-зеленых водорослей. И все.
На днище-экране Ксена в экспресс-лаборатории ракеты возилась с анализами.
Смотрит на просвет пробирку, в которой оседает слабая муть. Губы разочарованно выпятились, брови приподнялись:
— Микроводоросли, лишайник, бактерии — и все?.. «Да все, Ксена, — мысленно ответил со своего холма Арно. — Только эти данные и вывезли с Одиннадцатой».
3. ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ ЛЕТОПИСЬ
— С момента высадки прошли земные сутки, — сказал голос Дана. — Мы осмотрели остров, собрали немало образцов, произвели съемку местности, дважды поели, выспались… а день Одиннадцатой только склонялся к вечеру.
Растворяются в синеве облака. На краю моря, за неровной, бородавчатой от островков линией горизонта распускался немыслимой красоты закат Альтаира.
Фиолетово-синий купол неба переходил там в широкую голубую арку. В нее дальше вписывался зеленый полукруг, в тот — желтый, потом оранжевый, красный, вишневый; а затем радужный набор арок повторялся, сужался — и в самом центре, в глубине этого туннеля из радуг, распускал прожекторные секторы света, пылал электросварочной дугой Альтаир.
— Это красивое зрелище свидетельствовало, помимо прочего, о большой толщине атмосферы и об обилии в ней влаги даже на больших высотах, — комментировал Дан. — Ночью следовало ждать сильный дождь.
Астронавты на стартовом выступе вверху ракеты прилаживали биокрылья. Сначала зрительная память Дана показала Ксену, потом она — Дана. (Арно скупо улыбнулся: Дан тоже выглядел куда привлекательней, чем был на самом деле.
Внешность у того была простой, сердца к себе он привлекал не ею. «А этот… просто Антиной, а не Эриданой!»)
— В оставшиеся часы светлого времени, — заговорил Дан, — мы решили осмотреть еще два места. Ксена через узкий пролив направилась на соседний островок, а я полетел к замеченному еще с ракеты на подлете тектоническому сбросу на западном берегу нашего острова.
Налюбовавшись закатом так, что стало щемить в глазах (Арно их хорошо понимал; столько лет не видели никакого), они воспарили над берегом и морем.
Плотный воздух Одиннадцатой держал хорошо. Внешний микрофон шлема улавливал шорох отдалившегося прибоя и свист воздуха в биокрыльях.
Дан быстро нашел место сброса, тридцатиметровый почти отвесный обрыв; пролетает вдоль него туда и обратно. Полосатая стена освещена закатом. Сброс недавний, дожди не успели еще смыть выступы слоев, сгладить резкие разломы.
Нижние, самые древние пласты наискось уходят в воду.
«А вот об этом я ничего не знаю! — Арно сел, взялся за колени, глядел, задрав голову. — Не было и намека на такое наблюдение — ни снимков, ни записей…»
По колыханию на днище-экране картины сброса было понятно, что астронавт волнуется. Разбежались глаза — и было от чего: слои были строчками, которыми природа из века в век, из тысячелетия в тысячелетие записывала историю своей планеты. И они повествовали о жизни на Одиннадцатой, о ее возникновении, расцвете — и исчезновении.
Книга бытия читалась снизу вверх, от черно-серой толщи базальта, которая только-только выступает из волн в левом нижнем краю обрыва: это застывшая миллиарды лет назад кора, монолитный фундамент суши. Над ней более легкий, искрящийся в разломах кристаллами слой гранита. А над ними — ага! — грязно-серый пласт известняка с обильными вкраплениями ракушек и мела. Выше полутораметровый пласт сплошного ракушечника — внушительное свидетельство взрывообразного и мощного развития жизни в теплом первичном оке неостывающей планеты.
Черно-матовой широкой полосой косо перечеркнул обрыв слой угля: память о древних плаунах, о папоротниковых лесах, о выраставших и умиравших в ядовитых болотных туманах первых деревьях. Вот снова вернулось сюда море, залило просевшую сушу — и опять тягучие миллионы лет оседал на слой обуглившихся несгнивших стволов ил, ракушки, скелета моллюсков, рыб, голлотурий. Еще выше слои песка, мела и глины рассказывают о новом обмелении здешнего моря. А над глиной (и Арно мысленно унесшийся за пять парсеков и на 17 лет назад, тихо ахнул) возложен основательный, полуметровый слой почвы!