Деда, наверное, где-то проглотил тигра.

Деда был большой, он мог даже не заметить. Но тигр не переварился, а затаился и ждал удобного момента, чтобы выбраться. Как Красная Шапочка.

Присев на корточки, затаилась и Галка.

Тигру, наверное, было очень страшно в чужой глотке, и он рыкнул особенно громко, подбадривая сам себя.

— Ш-ш-ш, — сказала ему Галка, прижимая пальчик к губам. — Пока нельзя.

Мутный с полуденного сна дедов глаз вдруг уставился на нее.

— Чего нельзя, внучка?

— Ты спи, деда, спи, — сказала деду Галка. — Я вовсе даже не тебе…

Принц приснился Галке в самом конце сна.

Он выступил из вязкой мглы, печально ведя белого, в серых яблоках, коня в поводу, почесался, посмотрел куда-то в сторону ветвистого дуба и туда же и пошел, словно его позвали.

"Куда ты?" — спросила его Галка.

"Репетиция у нас", — глухо ответил тот, скрываясь в клубах тумана, похожих на театральные декорации.

"Репетируете спасение принцессы?"

"Вот дура", — кажется, огорчился принц.

А конь его несколько раз стукнул копытом.

Тук-тук, тук-тук. Какой вежливый конь! Деликатный. Негромкий.

— Галочка.

Еще и разговаривает, и имя знает.

В со страшными, нечеловеческими усилиями приоткрытые глаза протиснулось утро, рассыпало по комнатке вещи, блямкнулось красной солнечной полосой в белую дверь и дерзко закачалось в узком пространстве, стиснутом светлыми обоями.

Тук-тук.

— Галочка, ты спишь?

А-а, сообразила Галка, так это не конь тук-тукает, это лев тук-тукает. Живу как в зоопарке. Львы, кони… принцы.

Она с трудом приподняла голову.

— Да. Нет. Уже не сплю.

Иногда, без всякой на то причины, Галка вставала легкая, будто перышко, бодрая, полная сил и бурлящей в теле энергии. Казалось, эх, раззудись плечо, размахнись рука, посторонитесь люди! Меня Бог подзавел.

Впрочем, было и состояние номер два.

Тогда Галку можно было поднять с постели только пинками. Но лучше, конечно, сразу расстрелять и оставить в покое. Все равно никакого толку не будет.

В череде прочих промежуточных вариаций нынешнее пробуждение стремилось как раз к пинкам и расстрелу. В теле бродили сонные апатия и вялость, ломило шею, и никак не получалось сфокусировать зрение на висящих на стене мишках, год за годом обживавших сосновый, в темной рамке лес.

— Галочка, нам скоро на репетепи…

Шарыгин был в своем репертуаре.

Война, мор, глад, чугунная голова — а нам на репетепи… Сколько, интересно, времени? Есть ли оно, это время?

— Я в курсе, — сказала Галка, заворачивая край одеяла.

— Тогда я скоренько в душ, — из-за двери бархатно зашелестел Шарыгин, — а ты, будь душенька, приготовь чего-нибудь перекусить. Чайничек, бутербродики.

— М-м-м, — глубокомысленно выдавила Галка.

— Вот и ладно.

Ладно? Галка кое-как привела себя в горизонтальное положение. Раскомандовался. Ему за вчерашнее вообще…

Она подавила зевок и встала.

Из старенького зеркала, закрепленного на обороте дверцы купленного еще родителями платяного шкафа, на нее уставилось покачивающееся лохматое чучело в голубеньких трусиках, с царапинами на плече и с одним, оказывается, открытым глазом.

Гы, лихо одноглазое. А второй что?

Ага, второй тоже открылся, но подозрительно сузился. Да уж, бывало, встаешь и сама себе нравишься, свежая, румяная, никакой дополнительной красоты не надо. А тут?

Можно, кстати, Шарыгина испугать. Но ведь запрется тогда в душе, не выковыряешь.

Галка вздохнула, намотала прядь волос на палец. Нет, до носа не достает. И принц во сне дурой обозвал.

За окном топорщила листья умытая осень. По детской площадке бродили голуби. И ей что ли побродить? Гули-гули.

Галка слегка расчесала волосы, построила зеркалу рожицы и, накинув халат, вышла из комнатки в гостиную. Ком одеяла поверх смятой простыни. Пасть чемодана. Чужие вещи уютно расположились на диванной спинке и подвинутом к окну стуле. Рубашка, носки, пиджак на плечиках. Одеколон за стеклом серванта.

Да, подумалось, это основательно. Фиг теперь побродишь ню по квартире.

В ванной шумела вода, раздавался плеск мокрых ладоней и немузыкальный вой:

— Я… для тебя… ф-рыф… не богат, не знаменит и… ф-рыф… престижен…