— А я тихо сижу. Так, иногда делюсь мыслями с друзьями, пишу что-то в стол.

— Все равно тебя Amnesty накроет рано или поздно. На каких девайсах пишешь?

— На бумаге, от руки.

— Стилусом, что ли?

— Карандашом. На реальной бумаге, оберточной, из шопов.

— Каменный век. И что написал? Ты не ссы, я на тебя не надолблю.

— Да вот про демократию вашу и свободу. Говорить можно только то, что положено. Писать — что положено. Думать — что положено. Есть — что положено. Слушать — что положено. Читать — что положено. Да и в принципе читать скоро нельзя будет — народ уже буквы не разбирает, кто моложе тридцати. Вырастут — остальным запретят читать вообще.

— А зачем? И, кстати, все это — наш свободный выбор.

— Наш? Это чей? Если у меня другой?

— Ну, ты же живой пока. Не эвтаназирован. Не интернирован.

— Если б не война, то это было б ненадолго все. Уже интересовались, почему не джоблю.

— А че не джобишь?

— Ну так, пойду покрашу что, старикам фуда принесу… На хавку хватало до кризиса. А кризис — пусть кризис, война — пусть война, хоть можно собой побыть немного. Не до меня пока.

Букаш проехал через Ногинск и остановился посреди палаточного лагеря на опушке леса.

— Выходи! — скомандовал водитель в униформе.

— Слушай, ты поаккуратнее там, — Машо ткнуло локтем лохматого соседа. — И здесь особенно. Тут Amnesty на Amnetsy сидит и Amnesty погоняет. Будет время, потрепемся еще.

— Угу. Как тебя зовут-то?

— Машо. Машо Бац.

— А я Сергей.

— Да, древнее имя, не без изящества. Ну ладно, будем знакомы.

Пустырь у леса был заполнен огромными палатками. В центре между ними оживленно сновали туда-сюда существа в форме и в обычной одежде. Обитателей Машиного букаша построили в колонну по двое и отвели в центральное пространство.

— Соратники по ополчению! — сказало существо в сером костюме. — Сейчас вас разместят на ночлег и предоставят питание. Будьте готовы к подъему в любой момент. По данным разведки, неприятель готовится к атаке. Перед боем вам будут розданы аннигиляторы. Там есть только два средства управления — предохранитель и спусковой крючок. Как пользоваться, надеюсь, понятно. Дальнобойность — 300 метров. Применять по команде. Вперед!

Колонна подошла к палатке. Машо удалось в числе первых войти в нее и занять место у брезентовой стены. На циновке, покрытой одеялом, лежали пластиковые шлем, миска, кружка и ложка. Рядом устроилось существо подросткового вида и неопределенного гендера.

— Не знаете, когда пожрать дадут? — спросило оно у Машо. — И как тут с химозой?

— Про химозу не знаю. Про фуд скажут, наверное.

— Что, вообще без химии оставят? Я без нее не только воевать, встать утром не смогу.

— Ну да, я насчет себя тоже не уверено. Должны придумать что-то. Нужна же людям какая-то, как ее, мотивация.

— Вот именно.

— Ополченцы, выходи получать ужин! — некто в сером костюме резко раскрыло брезентовые створки. — И еще. Вам дадут порцию специального химпрепарата для повышения боевого духа. Употреблять его нужно только перед атакой — ясно? Не сейчас, не на ночь, а перед атакой! Усвоили?

В ответ раздались нестройные утвердительные возгласы. Машо взяло миску и кружку. Получив порцию какой-то баланды, чай и тюбик с мотивационной химозой, новоиспеченный воин побрел вдоль очереди, краем глаза заметив стоявшего в ней Сергея.

— Ну что, скрасите скромный ужин креативного ополченца? — игриво сказало ему Машо.

— Давай, — ответил лохматый диссидент.

— А про меня что, забыли? — развернулся стоявший впереди Сергея Машин сосед-подросток.

Машо совершенно не хотело вести приватные разговоры в обществе юного дебильного существа. Но Сергей сразу же откликнулся позитивно:

— Присоединяйся, конечно. Хотим вот о войне порассуждать.

— Щур, — радостно ответил подросток. — Ща, только химозы этой глотну…

— Тебе ж сказали — нельзя до боя, — утрированно-хмуро и громко, чтобы все слышали, отреагировало Машо.

Подросток понял, что его могут замести, и решил схитрить.

— А, нельзя… Ну все, не буду тогда. До боя, — и ехидно хмыкнул.

Сергей вскоре присоединился к Машо, которое устроилось в дальнем углу палатки, среди пустых пока циновок, чтобы избежать лишних ушей, а по возможности — и подростка.

— Ну что, как тебе баландочка? — спросило оно Сергея, как только тот распробовал мили-фуд.

— А la guerre comme а la guerre.

— Да, радости немного. А ты пацифист?

— Вовсе нет. Я считаю, что можно воевать — только за правое дело.

— А за левое нет? А мы за какое сейчас?

— Ты не поняла. За правое — то есть за правильное. За правду, за истину, за людей — можно воевать.

— Вот ты самоэвтанаст все-таки. Ты помнишь, что слова такие лучше даже мысленно не произносить? Нет никакой правды, никакой истины — есть плюрализм.