«Как ты мог поступить так со мной? После всего, чем я пожертвовала ради тебя! Я любила тебя и всегда была рядом с тобой, и вот благодарность, которую я заслужила!»

Нельзя сказать, чтобы Таггарт распахнул перед Майклом двери. Из сказанного матерью и единоутробным братом во время той жуткой сиены между ними маленькая Энни могла вспомнить лишь то, что Таггарт дал понять сыну, что не заинтересован продолжать какие-либо отношения с ним.

Не произойдет ли то же самое с ней, если она рискнет пообщаться своей бабушкой? Будет ли дверь навсегда захлопнута и перед ней? что произойдет, если ее мать узнает, что она ездила навестить свою бабушку?

— Энни? — Голос отца вернул ее к действительности.

— О, у Майкла все отлично, насколько я знаю.

— Когда ты слышала о нем в последний раз?

— На Рождество он прислал письмецо. — Энни поспешила сообщить, что оно было адресовано матери. В то время как мать чуть ли не преклонялась перед сыном, его, казалось, вообще не заботило ее существование. Послание было коротким и деловым. Он получил повышение по службе и прибавку к зарплате. Обе новости подняли матери настроение и послужили оправданием, почему сыну вечно не хватает времени наведаться домой. — Я позвонила Майклу и оставила сообщение на автоответчике о своем уходе из дома.

— Хм.

— Он очень занят, папа. Ты знаешь, как много он работает.

Отец ничего не сказал в ответ, что было как нельзя кстати. Истина заключалась в том, что ее брат вообще никем не интересовался, кроме самого себя. Совершенно очевидно, что Майкл уделял мало внимания матери, которая не могла нарадоваться на него и нахваливала при всяком удобном случае.

«Мой сын с отличием окончил Колумбийский университет… Моего сына пригласили на работу в крупную компанию… Мой сын так красив, что мог бы сниматься для журнала „GQ“»…

Нора Гейнз гордилась успехами Майкла Таггарта.

— Если ты все-таки решишь навестить свою бабушку, передай ей от меня привет, ладно?

— Я еще не решила, папа, ехать мне или нет.

— Надеюсь, ты решишься, родная. Что-то беспокоит тебя. Помни, ничего нет хорошего в том, чтобы позволять кому-то думать за себя. Даже твоему обожающему тебя отцу.

Следующие несколько дней Энни неотступно думала о своей бабушке. Казалось, ей никак не удается выбросить Лиоту Рейнхардт из головы. Она обдумывала все, что только могла вспомнить о ней (а вспомнить она могла очень мало), все, что мать когда-то говорила о ней и, кстати, весьма недоброжелательно. Энни никак не удавалось избавиться от чувства, что ей необходимо поехать к бабушке и поговорить с ней.

Энни не сомневалась, что ей придется дорого заплатить за эту встречу. Однако желание увидеться с бабушкой росло в ее душе, как брошенное в землю зернышко.

Почему после стольких лет неизвестность стала такой мучительной? Потому ли, что мать обвинила ее в сходстве с бабушкой? Много раз ей приходилось слышать подобные упреки. Почему же именно сейчас они задели ее? Почему ей стало больно, оттого что ее сравнили с кем-то, кого она толком не знает? Может, дело в том, что мать намекнула, как предосудительно желание идти не тем путем, который она сама выбрала для дочери? Что же такого совершила Лиота? И почему?

Энни молилась о беспокоивших ее обстоятельствах и о том, чтобы на душе стало легче. Однако легче не становилось, и она постоянно думала о бабушке, даже когда усердно читала Священное Писание.

«Я есмь лоза, а вы — ветви…» [7]

Энни прекрасно знала, что в этих стихах речь идет об Иисусе. Почему же всякий раз, перечитывая их, она думала о Лиоте Рейнхардт?

Может, потому, что бабушка Лиота была последней родственницей по материнской линии? Дедушка умер задолго до рождения своей внучки. О прадедушке и прабабушке Энни доводилось слышать. Но все, о чем рассказывала мать, было представлено в розовом цвете и очень отличалось от мрачных красок, которыми она рисовала образ бабушки Лиоты. «Они были самыми милыми людьми, которых я когда-либо знала, — как-то разоткровенничалась ее мать. — И такими щедрыми на любовь и заботу. Почему они терпели мою мать, я уже никогда не узнаю. У нее никогда не было времени ни на кого, кроме себя».

«…Если кто не родится свыше…» [8]

Господи, я не знаю, что Ты пытаешься сказать мне. Может быть, то, что Лиота Рейнхардт не верит в Тебя? Мне ничего не известно о моей бабушке, кроме того, что моя встреча с ней убьет мою мать, как только она узнает об этом.

А что если Лиота Рейнхардт не верит в Иисуса, не признает Его своим Господом и Спасителем? Что тогда?

Эта мысль начала преобладать над всеми остальными. А что если никто не потрудился передать Лиоте Рейнхардт добрую весть об Иисусе Христе? Что если душа бабушки не спасена? Энни чувствовала себя виноватой. Вместо решительных действий со своей стороны она подливала масла в огонь взаимной ненависти родителей: сначала разочаровала мать отказом ехать учиться в Уэллсли, затем по телефону расспрашивала отца о Лиоте Рейнхардт.

Энни вдруг поняла, насколько неглубока ее собственная вера, и от этого ей стало еще хуже. Раз она может помалкивать и ничего не делать, значит, с таким же успехом может отказаться от веры. Если она боится рискнуть чем-нибудь — пусть даже всем — ради того, чтобы донести до родной бабушки Слово Божье, то ей лучше захлопнуть Библию и поехать либо в Калифорнийский университет, либо в Уэллсли, в зависимости от того, который из ее родителей окажется сильнее.

Господи, я не могу больше так жить. Не могу. Я слабая. Я все время совершаю ошибки. Какая польза от моей веры или моего знания, если моя семья разрушена?