Начинался рассвет. В полусумраке Дороня заметил в старой лесосеке лошадь. Подбежав к ней, размотал повод и вскочил в седло. Пересекая старую вырубку, увидел, как сподвижник Медовикова, выбежав на кромку и заметив Дороню, вскинул винтовку. Медлить было нельзя. Подросток пришпорил лошадь. Вслед ему раздался гулкий выстрел, за ним второй. Дороню ожгло в правое плечо. Собрав силы, юный партизан хлестнул коня поводом.. Лошадь, перескакивая через пеньки и коряги, понеслась к заставе. Последнее, что помнил Дороня, это склоненные над ним лица партизан. Прошептав: — На вырубке колчаковец, — он впал в забытье.

Лазутчик был убит. В подкладке его кармана нашли расписку Медовикова в получении денег от контрразведки.

Допрашивал предателя Русаков. Связанный по рукам, мнимый партизан стоял среди хмурой толпы, в центре которой лежал прикрытый шинелью Дороня. Лицо Григория Ивановича было сурово.

— Что вас заставило пойти на предательство?

Медовиков молчал.

— Отвечайте!

Опустив глаза в землю, тот начал глухо:

— Одно время я был арестован и сидел в колчаковской тюрьме. Оттуда меня выпустили под расписку работать на контрразведку.

— Что вам обещали за это?

Медовиков замялся.

— После ликвидации вашего отряда, я должен был занять место начальника колчаковской милиции.

— И пороть крестьян? — сдерживая себя, спросил Русаков.

— Да, удалось — всыпал бы вам, — уже злобно ответил Медовиков.

Партизаны подвинулись ближе:

— Колчаковская гнида!

— Еще грозить вздумал?

Шум нарастал.

Григории Иванович повысил голос:

— Если бы стоны людей, умирающих в казематах Колчака, слить воедино, — содрогнулась бы земля. Будем же и мы беспощадны к своим врагам.

Повернувшись к Батурину, командир произнес:

— Приказываю именем революции расстрелять предателя!

Когда за лагерем раздался дружный залп, Григорий Иванович подошел к лежавшему Дороне, приподнял его голову и долго смотрел в осунувшееся лицо юного партизана.

Дела на консервном заводе Тегерсена шли плохо. Зять Фирсовых все еще жил в Омске, сколачивая вместе с иностранцами новое акционерное общество по добыче руды в горном Алтае.

Пытался он втянуть в это дело и Никиту, но старик заупрямился.

— Мне и в Зауралье дел хватит: мельницы надо налаживать, да и с твоим заводом хлопот немало. Одни ведь стены остались после пожара. А насчет алтайской руды — уволь, в небе журавлей ловить не привык… Мыльные пузыри пускай со своими англичанами.

Тегерсен вздохнул.

— Завод в Зауральске нерентабельный, машин плех.

— Сам ты, прости восподи, плех, — махнул рукой Никита и отрезал: — А в алтайское дело я вам ни копейки не дам! Завязнешь в долгах — и вытаскивать не буду!

Огорченный неудачей Тегерсен направился на половину Василисы Терентьевны. Старушка приняла его приветливо, за чаем долго расспрашивала о дочери.

— Чтобы приехать вместе, — вздохнула она. — Стосковалась я по ней.

— Агния Никитична просила передать вам поклон, как это сказывайт, — Тегерсен наморщил лоб, — забывайт.

— Может, сказала: передай матушке земной поклон?

— Да, да, — обрадованно закивал он головой.

Василиса Терентьевна поднесла платок к глазам.

За последние два года она очень изменилась. Щеки стали дряблые, глаза ввалились. Старила тоска по старшему сыну. Еще в начале лета, перебирая в сундуке вещи Андрея, она нашла студенческую фотографию. Опустившись на колени, Василиса Терентьевна долго всматривалась в дорогие черты сына и не заметила, как вошел Никита. Он неожиданно вырвал из ее рук карточку.

— На Андрюшку смотришь, большевика! — зашипел он на Василису и, разорвав портрет сына, придавил его сапогом.

Лицо матери вспыхнуло. Вскочив на ноги, она что есть силы толкнула Никиту и, схватив половинки изорванной фотографии, гневно крикнула:

— Андрюшу тебе у меня не отнять! Вот где он живет, — прошептала она побелевшими губами и, прижав клочки портрета к груди, вновь опустилась перед раскрытым сундуком. — Господи, за что такая мука… — припав к сундуку, она горько заплакала.

— Завыла, — бросил презрительно Никита. — Ежели Андрюшка идет против меня, может он называться сыном?

Василиса молчала.

— Что молчишь, отвечай!

Василиса подняла голову и первый раз в жизни заговорила с Никитой твердо.

— Какой бы ни был он, а моя плоть.

Никита махнул рукой и поспешно вышел из комнаты.

Проводив зятя в Омск, Василиса Терентьевна как-то раз зашла по делу к своему квартиранту Охоровичу, чешскому офицеру, и заметила на столе перчатку Элеоноры. Сергей в это время был в Зауральске. Старая женщина вернулась к себе и долго сидела в раздумье у окна.