Видимо, на моем лице было такое глупое выражение, что Смирнова растерялась.

— Знаете, я всегда гордилась этим блюдом. Но теперь… Мне кажется, я переоценила свои таланты. Вы ведь с Дальнего Востока. Там, я уверена, кормят вкуснее.

Вот как кормят на Дальнем Востоке я как раз знал плохо. Хотя и бывал там, недаром я вспомнил об этом крае. Хорошо помню свои ощущения от этой поездки. Помню как мы, разбалованные столичные звезды обедали в столовой на сборах. Помню, как демонстративно корчили рожи и недовольно косили глаза на поваров. Помню, что нам все не нравилось. Хотя угощали они от чистого сердца. И даже в честь нашего приезда приготовили собственноручно вылепленные пельмени с семгой. Это было настолько вкусно, что мы так и не признались друг другу. Мы недоуменно пожимали плечами и с восхищением, громогласно, непонятно назло кому, вспоминали Японию. Вот там настоящие гастрономические изыски! Вот там истинно изысканный вкус! И при чем тут Дальний Восток? Помню, работники столовой робко стояли, как провинившиеся школьники, скрестив руки за спинами, растерянные, краснощекие. Они никогда не бывали в Японии, хотя и жили не так уж далеко от нее. Они лишь сокрушенно вздыхали, что так и не сумели нам угодить. Но, несмотря на все их воздыхания, сожаления, растерянность, мне тогда показалось, что японскую кухню они ни во что не ставят, хотя и ни разу не были в стране Восходящего Солнца.

Не знаю почему, они меня раздражали. Своей неприкрытой простотой, необоснованной правдой, уверенностью, что их земля все равно самая лучшая. И я выпалил на одном дыхании.

— И вообще! Во всем цивилизованном мире не принято убивать животных. Все цивилизованные люди давно перешли на другую пищу! Это же какое-то варварство!

— И на какую, если не секрет? — вперед выступила маленькая официанточка, с раскосыми глазами и смуглой кожей, судя по всему, корейка. Я прекрасно помнил ее пламенный взгляд, обращенный в мою сторону, когда я поглощал пищу. — Ну же, на какую пищу перешли эти чужеземцы?

Я невозмутимо пожал плечами.

— На растительную.

Она громко, вызывающе расхохоталась на всю столовую.

— Вот варвары! Они даже, наверное, не изучают в школе ботанику. Они понятия не имеют, что растения дышат и слышат. Они — живые!

Помню, Лешка Ветряков попытался нас примирить.

— Всё верно. Всё — живое. Но не умирать же и нам, живым, с голодухи!

— Вам вообще не следует умирать, — сказала, примирительно раскосоглазая. — У вас впереди матч. И нужны силы, много сил. Для этого нужно кушать.

— И нужна добавка! — Лешка предательски, с нарочитой жадностью, протянул руку с чистой тарелкой.

За ним последовали остальные.

Я же, протестуя, уселся в углу с надутой рожей. Мне ужасно хотелось добавки. Тем более, впереди был матч. И нужны были силы. Но от гордости я сдержал себя.

— Может быть, это хоть скушаете? — с издевкой спросила узкоглазая официантка, судя по всему, по уши влюбившаяся в меня. И протянула огромную тарелку салата, в котором перемешались все растения, ростки и корешки.

— Это скушаю, — поступился я своей совестью.

Но едва я набрал полную ложку, как она ехидно заметила:

— А ведь и они были живые.

Я гордо бросил полную ложку на стол. По столу расползлись красно-зелено-сметанные струи.

— Все живые, — крикнула в мою прямую спину девчонка, словно ударила. — Все живые. Только не вы…

Поэтому, сегодня, сидя на уютной кухне за круглым столом, покрытым клетчатой льняной скатертью, я имел права сравнить, как кормят на Дальнем Востоке и здесь. И голубцы Смирновой не уступали дальневосточным пельменям.

— Это воистину вкусно! — я разрезал очередной голубец, аккуратно опустил кусочек себе в рот и закрыл глаза от наслаждения, демонстрируя насколько действительно вкусно.

— Просто я в фарш добавляю виноград. И тушу голубцы в виноградном соке. Получается, что они будто бы пропитаны вином. Я сама придумала этот рецепт, но никогда его тайну не открывала мужу.

— И это правильно. Между мужем и женой должны быть тайны. Маленькие тайны. Это украшает семейную жизнь и не делает ее пресной, — глубокомысленно заметил я, словно был раз десять женат.

— Вы правильно заметили — маленькие тайны. Большие же ведут к подозрению или отчуждению.

Смирнова встала со стола и принялась мыть посуду. Чайник уже кипел на плите, и я взялся за приготовление чая.

— У вашего мужа, как я понимаю, была большая тайна.

Смирнова пожала плечами.

— Даже не знаю, можно ли называть тайной то, что связано с работой. Возможно, он просто проводил какое-то очередное исследование и пока не хотел меня в него посвящать. Поэтому… Поэтому я на него никогда не обижалась. Я считаю его великим человеком. А на великих грех обижаться.

Я вспомнил фотографию Смирнова и подумал, что он может быть похожим на кого угодно. И на прораба, и на ученого. Но только не на великого прораба и не на великого ученого. Я отлично понял, что Смирнова хочет мне поведать о какой-то тайне мужа или с моей помощью ее раскрыть. Но торопить ее я не хотел. Не потому, что боялся спугнуть, а просто не хотел, чтобы на меня взвалили еще одну тайну. И вообще я дал себе слово помочь Смирновой. У меня были деньги, чтобы помогать. Но тайна… Это уже слишком. И я, поспешно, допив чашку чая, встал со стола.