— Ну да, господин полковник говорит. И говорит он, что не нижний чин или солдат там, а на вы и

господин солдат. — Вы, говорит, господа, опора армии. Хочь царя свергли, но армию мы расшатывать не

будем… Понимаете?

— Ишь, чорт старый.

— Не дадим разваливать, говорит, армию. Сейчас, мол, зловредных элементов, против войны которые, то

ли жиды, то ли шпионы понаехали в армию. Хотят, мол, чтобы не воевали, а мирились с туркой. Так вот,

говорит, господа… На вас, мол, великий долг, ловите такую шпану — и к нам. У нас, говорит, разговоры с ними

будут короткие. Нам нужно, говорит, чтобы солдаты не знали о революции ничего. Еще, говорит, узнают, как бы

бунта не было. Газет, говорит, давать не будем, и все, мол, сокроем. Когда выйдет повеление — приказ от

верховного главнокомандующего — будем знать, что делать.

— Ишь, сволочь. И его и верховного по шапке нужно.

— Не трепись, Щеткин… И еще говорит полковник, — может, нам придется усмирять народ, который

бунтует.

— Ах, ты ж! Вон чего замышляют!

— Известно, шкуры царские.

— И просил он, чтобы дисциплину, поднять.

— А этого он не видал? — сказал Щеткин, показав взводному два кукиша. — Теперь то знаем, что

делать.

— Погоди, Щеткин. Что верно, то да. Делать чего-то нужно, только осторожно. Пока силы в руках не

будет.

— Силы-то будет. Вот потолкуем с ребятами.

— У меня земляк в третьем взводе — сегодня поговорю.

— А у меня в пулеметной команде…

— А я с нестроевой… брат мой там.

— Поговорим.

— Только меня, братцы, не впутывайте — пользы не будет.

— Да чего ты, Нефедыч. Ведь мы за тебя горой.

— Только попробуют пусть.

— Ежели чего — так узнают.

— Посидят на штыках.

— Благодать. Вот-то радость.

— Ты, Нефедыч, валяй, действуй себе, а мы себе.

— А бумажки нет ли какой, а то не поверят которые.

Нефедов осмотрелся кругом, быстро вынул из-за голенища сапога потрепанный листок бумаги.

— Сколько времени не разуваюсь. Это Васяткин дал. Все тут пропечатано. Я Щеткину оставлю. А вы у

него пользуйте.

— Ну, а теперь я пойду. Засиделся я с вами, братцы. Прощевайте.

Нефедов вскочил на крепкие ноги, подобрал свою шинель, поправил сбившиеся на спину револьвер и

флягу, точно рассуждая сам с собой, пожевал губами, потом быстро зашагал и скрылся за углом ближайшей

палатки.

*

Часть солдат третьего отделения, как по волшебству, преобразилась.

Растяпистый, неподвижный, неуклюжий Хлебалов летал, как птица, по лагерю. При этом он держал себя

так, словно родился заговорщиком. Он всем и каждому встречному говорил только четыре слова: “Бают, царя —

по боку”. И отходил прочь, не вступая в долгие разговоры.

Лицо Хомутова из простодушного превратилось в хитрое и таинственное. Он не бросался, как Хлебалов,

к первому встречному, а выбирал из своих знакомых наиболее надежных людей и долго, обстоятельно говорил с

каждым. Он успевал рассказать и о Васяткине, и о том, что он говорил, о том, что решили офицеры, о

революции, и в заключение каждого, с кем говорил, водил к Щеткину читать оставленное Нефедовым

воззвание. В заключение он просил собеседника, посвященного им в события, рассказать своим близким все,

что узнал от него.

Щеткин преобразился, как все. Он взял на себя обработку наиболее передовых солдат полка, тех, которые

отличались многими положительными качествами, как храбрость, ум или лихое бунтарство. Особенное

внимание он уделял тем из них, которые не однажды уже бывали в переделках: бегали из частей, дезертировали,

являлись вожаками солдатских бунтов из-за пищи, недостатка табака и скверного обращения.

Щеткин не только рассказывал. Он уже призывал к действию.

— Вот, хлопец, парень ты стреляный — сам знаешь.

— Да, колачивали, — отвечал стреляный парень.

— За битого двух небитых дают, — продолжал Щеткин. — Вот и вникни. Нужно сообща — всем вместе.

Винтовки да патроны чтобы не отобрали. Беречь их надо, как свой глаз. Не давать, чтобы ребят арестовывали.

Там, может, я что новое скажу тебе. Но и ты тоже ко мне захаживай, да говори, как у вас — что внутренние