— Извините? Извините, но это частная собственность.

Его освещенные фонариком сандалии все в грязи.

— Ммм, — бормочу я.

— Извините, но вы находитесь на закрытой для посторонних территории.

Открываю один глаз.

— Мммбх.

— С вами все в порядке? — У него легкий американский акцент.

Он направляет фонарь мне в лицо. Чувствую себя экспонатом в музее. Он выключает фонарик. Светлеет, но лица незнакомца мне пока не различить.

— Что ты здесь делаешь? — говорит он и присаживается на корточки рядом. Две верхних пуговицы его рубашки из конопли расстегнуты.

Я некоторое время смотрю в землю, потом произношу:

— У меня проблемы в семье и в личной жизни. — Это меня Чипс научил.

— О, — отвечает он.

— Иногда мне просто нужно побыть в тихом месте, подальше от семейных ссор, криков и летающего фарфора. — Зря я сказал «фарфор». Мальчики, семья у которых почти развалилась, не вдаются в детали.

Он улыбается, показав зубы, и заговорщически склоняется к моему уху.

— Послушай, нам это не положено, но хочешь, я принесу тебе тарелку супа? Как тебе такое?

— А что за суп?

— О, хмм… кажется, чечевица с овощами. Послушай, я принесу суп. Я пулей.

Пуля — это поражающий элемент огнестрельного оружия.

— Да я в порядке. У меня в рюкзаке печенье есть.

Я нарочно говорю проще, чтобы он проникся ко мне симпатией.

— Послушай, это частная собственность. Если бы от меня зависело… — Он замолкает.

Я бью наповал:

— Да нет, все в порядке. Не беспокойтесь. Я уйду. — И моргаю глазками.

— Послушай, я не против, если ты останешься ненадолго. Просто… дело в том, что это медитационный центр, и нам очень важно, чтобы гости не отвлекались.

Единственный человек из моих знакомых, который так же неотрываясь смотрит в глаза, — мистер Томас, Директор школы.

По мере того как я привыкаю к темноте, начинаю различать жидкую козлиную бородку и загар как у человека, который много времени проводит на свежем воздухе.

— Твои родители далеко живут?.

— Уж лучше бы далеко, — отвечаю я.

Ему нравится мой ответ.

— Слушай, тебе что-нибудь нужно? Позвонить? Или, может, подбросить тебя куда?

Я выдерживаю паузу, чтобы он подумал, что между нами возник контакт. Изучаю его лицо. У него на лбу тонкий фиолетовый шрам с неровными краями, как спустившая петля на колготках.

— Откуда у вас этот шрам?

— Ах этот, — говорит он, проводя пальцем по потемневшему участку кожи. — Несчастный случай во время занятий альпинизмом. Ударился головой, наложили восемь швов; потом пошел кататься на сёрфе, и швы порвались — вот откуда.

— Ничего себе. — Я делаю лицо как у храброго солдатика — улыбаюсь с закрытыми губами, — и он думает, что ему удалось меня приободрить. — Спасибо, мистер, — снова играю в сиротку Викторианской эпохи.

— Прошу, — он кладет руку мне на плечо, — зови меня Грэм.

Он улыбается, показывая два ряда крупных здоровых зубов. Между двумя застряла черная семечка.

— Спасибо, Грэм. А ты зови меня Дин. — Ненавижу имя Дин.

— Каждое утро примерно в это время я делаю обход, так что, может, завтра увидимся. Только, пожалуйста, не попадайся на глаза больше никому.

Я моргаю ресничками.

— Это очень важно, — добавляет он.

Я по-прежнему моргаю.

Звенит гонг, но Грэм так и смотрит на меня, не отрывая глаз.

— Завтрак, — сообщает он. — Мне пора, мой юный.

В роли заботливого взрослого он довольно убедителен (хоть и не на все сто). Я закрываю глаза и засыпаю.

Меня будит звук, который доходит до моего сознания, лишь затихая. Еще только семь тридцать. Пятнадцать человек входят в медитационный зал по очереди; каждый несет одеяло и жесткую подушку; головы слегка наклонены. Один мужчина азиатской наружности уже сидит скрестив ноги. Небо посветлело по краям.

Сбрасываю спальник и встаю. Все еще во вчерашней одежде — голубые джинсы, бирюзовые носки и желтая майка с эмблемой футбольной команды. Украдкой пробираюсь около деревьев, чтобы взглянуть на остальные постройки фермы.

Замечаю двух мужчин, тайком разговаривающих позади амбара у зеленых баков с колесиками. Тот, что с ведром и допотопной шваброй, кивает и показывает в сторону конюшен, точно говоря: всю кровь и сперму я вычистил.

Когда на горизонте становится чисто, ныряю за конюшни, где меня никто не увидит. Быстро оглядываю двор, прежде чем ступить в открытую дверь. Внутри — сияющая белая плитка, душевые насадки, украшающие стены с одинаковыми интервалами, и стоки, незасоренные пучками волос. Ни веб-камер, ни зоофильского спецоборудования.