— Итак, ты сказала мне «угу». — Кенджи радостно хлопает в ладоши. — Так ты готова получать по попке за непослушание?

— Кенджи.

Вот он где. Оказывается, этот глупый голос прятался за страхом и паранойей и отрицанием и болью и болью и

— Да?

— Я хочу, чтобы ты отвел меня туда, куда ушли они.

Кенджи смотрит на меня так, будто я попросила его сейчас ударить самого себя по физиономии, да посильнее.

— Ну… как насчет того, чтобы ласково послать тебя с этим предложением? Так до тебя дойдет? До меня, как правило, доходит сразу.

— Мне нужно знать, что тут происходит. — Я в отчаянии поворачиваюсь к нему, чувствуя себя ужасно глупой. — Ты же сам все знаешь, да? Ты знаешь, что тут не так…

— Конечно, я все знаю. — Он хмурится и складывает руки на груди. Смотрит на меня. — Я живу в одной комнате с этим бедолагой, и я практически руковожу всем этим подземельем. Я знаю все.

— Тогда почему бы тебе не рассказать все мне? Кенджи, пожалуйста…

— Да, м-м-м… с этим придется что-то делать, но знаешь, наверное, как я поступлю? В первую очередь я помогу тебе выйти поскорее из этой столовой, где сейчас все только и заняты тем, что прислушиваются к каждому нашему слову. — Окончание фразы он произносит особенно громко, оглядывая зал и укоризненно покачивая головой. — Друзья, вернитесь к завтраку. Тут нет ничего интересного, и хватит глазеть.

Только теперь до меня доходит, какой спектакль мы с ним тут устроили. Все присутствующие смотрят на меня и оценивают, оценивают, оценивают, размышляя про себя о том, что же тут все-таки происходит. Я пытаюсь изобразить на лице намек на улыбку и робко машу рукой перед тем, как Кенджи решительно подводит меня к выходу.

— Нет никакой необходимости махать толпе, принцесса. Это же не церемония коронации. — Он увлекает меня в один из слабо освещенных длинных коридоров.

— Расскажи мне, что тут происходит. — Мне приходится несколько раз моргнуть, прежде чем мои глаза привыкают к полутьме. — Это нечестно — всем все известно, кроме меня.

Он пожимает плечами и прислоняется боком к стене.

— Я и не должен ничего рассказывать, у меня другая роль. То есть я люблю подкалывать Адама, но при этом я же не последний идиот, и коли он сказал мне молчать, то я и буду молчать и ничего тебе рассказывать не стану.

— Но… то есть мне надо узнать, все ли с ним в порядке. Ты можешь мне хотя бы это сказать или нет?

Кенджи проводит рукой по глазам и выдыхает. Что-то его тревожит. Он долго изучает мое лицо, потом снова делает глубокий вдох. Буквально стреляет в меня глазами, после чего говорит:

— Ну ладно. Ты когда-нибудь видела крушение поезда? — Он даже не ждет моего ответа. — Я как-то раз видел, когда был еще совсем маленький. Это был большой поезд с огромным количеством вагонов, сумасшедший поезд, и вот все эти сцепленные вагоны оказались как будто вмяты один в другой, причем все они сошли с рельсов, а часть их даже взорвалась. Все вокруг полыхало, все те, кто остался в живых, суетились и что-то выкрикивали, ну, вроде того, какой кошмар, какой ужас творится. Ты сам при этом прекрасно понимаешь, что пассажиры в основном уже погибли или лежат и умирают и смотреть тебе туда совершенно не хочется, но и отвернуться ты уже не в силах. Понимаешь? — Он прикусил губу и добавил: — Вот что-то вроде того. Твой парень сейчас — это поезд, сошедший с рельсов.

Я не чувствую под собой ног.

— То есть я не могу ничего определенного тебе сказать, — спохватывается Кенджи. — Но мое личное мнение — он слишком уж близко принимает все к сердцу. Бывали деньки и похуже, верно же? Ну вот разве сейчас мы не потонули по уши в дерьме, а? Но нет, мистеру Кенту, похоже, сие неведомо. Более того, мне иногда кажется, что он просто спятил. По-моему, он вообще спать перестал. И знаешь еще что, — добавляет он, — он начинает понемногу срываться и на Джеймса тоже, а это уже и меня самого бесит, потому что парнишка слишком уж славный. Клевый малый, и он не виноват в личных драмах Адама…

Но я уже его не слушаю.

Я воображаю наихудшие сценарии, все самое страшное, что может случиться в ближайшем будущем. И весь этот кошмар всякий раз кончается мучительной смертью Адама. То он болен, то с ним происходит какое-то несчастье, одним словом, происходит нечто такое, вследствие чего он уже не может контролировать себя. Боже, нет, нет, только не это, нет.

— Ты должен рассказать мне.

Я не узнаю своего собственного голоса. Кенджи смотрит на меня широко раскрытыми от удивления глазами. На его лице читается самый настоящий страх, и только теперь до меня доходит, что я буквально пригвоздила его к стене. Всеми десятью пальцами я вцепилась в его рубашку, сжимая ткань в кулаках, и теперь мне остается только представить себе, каким кошмаром я кажусь ему в эту минуту.

Но самое отвратительное — это то, что мне на это наплевать.

— Ты обязательно мне все расскажешь, Кенджи. Тебе придется это сделать, потому что я должна это узнать.

— Ты… — Он нервно посмеивается, облизывает пересохшие губы и беспомощно оглядывается по сторонам: — Может быть, ты для начала меня отпустишь?

— А ты мне поможешь?

Он чешет за ухом, чуть заметно морщится:

— А если нет?

Я еще плотнее впечатываю его в стену и чувствую знакомый безумный приток адреналина в кровь. Странно, но сейчас мне кажется, что я способна разорвать всю планету на клочки голыми руками.