Все, я больше не могу. До сих пор я держал себя в руках, но сейчас внезапно чувствую — нет сил. Это что-то физическое, нервное: в висках стучит, кровь бешено приливает к голове, я больше не в состоянии изображать спокойствие, потому что во всем происходящем есть что-то нестерпимое, а нестерпимое терпеть невозможно.

— Простите! — кричу девушке на роликах.

Хотя, с другой стороны, я даже не могу вступить в спор с этим человеком, потому что для меня он не что иное, как изображение на мониторе, компьютерная программа, тест на выдержку, и я должен этот тест пройти: это единственное разумное действие, которое я могу предпринять, какие бы махинации за этим не скрывались — скрытая камера, черт ее возьми, в том числе.

На сей раз девушка подкатывает плавно, аккуратно тормозя носком конька.

— Простите, можно убрать тарелки, — цежу я сквозь зубы, — мы уже полчаса как закончили.

На самом деле прошло не больше пяти минут. Она изменилась в лице и смотрит на меня с негодованием: наверно, считает меня нахалом, ну, да бог с ней, что тут поделаешь, а мне, кстати, уже лучше. Она продолжает поедать меня взглядом, обида не повредила ее красоте, а внутри у нее, наверно, всё клокочет: ну же, Roller Betty, покажи этому типу, кто он такой, не позволяй смешивать себя с грязью! Действуй, плюнуть в его тарелку мало, ты же не официантка! Ну же, опрокинь стол на этого засранца, и пусть все идет к черту, освободись одним махом от работы и от отца, которые мешают тебе отрываться сейчас на дискотеке с подружками, глотать экстази, отплясывать на своих роликах и выбирать — о ты, властительница Фреджене, — кому ты сегодня подаришь свою благосклонность…

Но нет, и она явно не может. Не Может все бросить, не может порвать цепи, не может ничего — только, как я велел, убрать со стола тарелки и, не проронив ни звука, укатить прочь. Мы не свободны, ничего не поделаешь.

— Ладно, — вынужден сказать я. — Вы кончили? Очень интересно, но, к сожалению, я в это не верю.

Он качает головой, улыбается. Моя неспособность хранить молчание и, следовательно, держать себя в руках, похоже, его веселит.

— Нет, Джанни, еще не кончил.

— Вот как? И что осталось?

Он гасит сигарету в пепельнице. Окурок продолжает дымиться, и он гасит его еще раз, и снова неудачно, а мне — мне просто необходимо закурить, черт побери, но я даже этого не могу себе позволить. Правда, я могу выпить.

— Вопросы, которые крутятся у тебя в голове и которые ты теперь должен мне задать.

— Но вы вроде были против всяких вопросов?

Ладно, Джанни, успокойся, оставь свой сарказм, он даже не воспринимает его, “он ему не по нутру”…

— И на все твои вопросы я тебе отвечу, потому что на каждый твой вопрос у меня есть ответ, на каждое возражение — объяснение…

Молчи, Джанни, молчи, не смей открывать рот.

— Послушайте, у меня возникла неплохая идея. Почему бы вам самому не задать все эти вопросы? Спрашивайте и сами же отвечайте. Я думаю, так будет лучше.

Теперь самое время уйти. Прекрасная реплика, чтобы покончить все разом: надо только сказать “до свидания", положить на стол салфетку и просто уйти. Вот и все…

Но я этого не делаю, и за то время, которое я трачу на то, чтобы этого не сделать, я с беспощадной ясностью понимаю, что я этого не сделаю никогда, ибо здесь, вероятно, я натолкнулся на какой-то ранее мне неизвестный внутренний ограничитель, а именно: если некий тип начинает городить околесицу по поводу моего отца, и я решаю не обращать на него внимания и в течение некоторого времени успешно с этим справляюсь, но потом перестаю справляться и произношу резкие, оскорбительные слова, которые должны поставить его на место, а мне дать возможность с достоинством удалиться, так вот я его, увы, не ставлю на место, а сижу как пришпиленный и выгляжу совершенно по-идиотски. Такое о себе надо знать.

А он? Он, готов побиться об заклад, в восторге, который скрывает, бедняжка, за видом простодушного изумления — все это, я уверен, спектакль, чистой воды лицемерие, вылитый лейтенант Коломбо, [35] выступающий с речью.

— Ладно, как хочешь, — ухмыляется он. Еще бы, ему это на руку: вот сейчас игра начинается по-настоящему …

— Тогда, — говорит, — первый вопрос: как твой отец сумел превратиться в итальянца?

Делает вид, что попал в затруднительное положение, на лице выражение типа: “надо же, в какой переплет я попал”, но на самом деле он совершенно в своей тарелке; похоже, что он только тем и занимался в жизни, что отвечал на собственные вопросы.

— Твой отец стал капитаном Маурицио Орзаном в 1945 году, как только кончилась война. С января 1943, после поражения под Чертково, [36] в лагерях военнопленных скопились тысячи итальянцев, и советская разведка смогла собрать детальную информацию обо всех итальянских офицерах, оказавшихся в плену. Этот Орзан оказался самым подходящим: подразделение, в котором он служил, было чуть ли не полностью уничтожено, мать его умерла, не женат, братьев и сестер нет, но самое главное, что жил он в Пуле, в Истрии, которая, как тебе известно, по итогам войны вошла в состав Югославии — следовательно, он не мог бы вернуться домой.