— Что ж, наконец-то малыш Франческо выучился кататься на велосипеде.

Зеленый свет.

Не помня себя, пулей вылетаю из машины. Не могу описать свое состояние, могу сказать одно: состояние невменяемого. Чудом уворачиваюсь от проносящейся мимо “Веспы” и в три прыжка оказываюсь на тротуаре. Внедорожник тормозит посреди перекрестка, машины бешено сигналят, а я молюсь только о том, чтобы он не выстрелил в меня раньше, чем я успею добежать до полицейских. Потом пускай стреляет, но не раньше. Он и не стреляет, а срывается с места на полном газу, так что слышен визг покрышек.

Я ничего не соображал, выскакивая из машины, плохо соображаю и теперь, когда что-то несу полицейским. Я возбужден донельзя, меня, должно быть, трудно понять, но ведь и рассказать о том, что случилось, не так просто, а времени растолковать всё спокойно и по порядку, нет. Полицейские, впрочем, двое парней и девушка, — ребята сообразительные, и когда до них что-то доходит, они не подвергают сомнению мои слова, что, с учетом обстоятельств, довольно удивительно. Говоря их языком, они принимают к сведению, что неизвестное лицо, вооруженное огнестрельным оружием, выдав себя за промышляющего незаконным извозом водителя и заманив меня в автомобиль класса “внедорожник”, предположительно находящийся в угоне, угрожал моей семье и, в частности, моему сыну, демонстрируя осведомленность в сведениях сугубо личного характера, а также совершило хищение моего багажа, состоящего из ноутбука и другого принадлежащего мне имущества, воспользовавшись тем, что я покинул автомобиль с целью заявить о случившемся. Вдобавок девушка разрешает мне позвонить домой со своего телефона, но когда слышит, что я с упорством маньяка твержу жене, чтобы она никому и ни под каким предлогом не открывала дверь, пока я не приеду, отбирает телефон и, представившись, просит мою жену не беспокоиться, обещая, что они незамедлительно доставят меня домой.

Все десять минут, пока мы едем к дому, я не перестаю думать об Анне, о том, как посреди ночи её разбудил этот звонок. Что она могла подумать? Что сделала? Насколько сильно испугалась? И чего испугалась, если ни женщина- полицейский, ни я ни словом не обмолвились, в чем кроется опасность. Однако если меня всерьез восприняли полицейские, то про Анну и говорить не приходится: она уж точно воспримет меня всерьез, и это в каком-то смысле даже неплохо, поскольку у меня, в самой глубине сознания все же шевелится какое-то сомнение. И пока я, едва влетев в дом и ничего еще толком не объяснив, кричу Анне, что надо бежать, немедленно, сегодня же ночью, меня не отпускает подозрение, что вся эта паника возникла на пустом месте и что меня осенила своими легкими крылами мифомания. Уж слишком это похоже на “Неприкасаемых” [11] с Кевином Костнером — когда бандиты угрожают похитить его дочку. Кидаю вещи в чемодан и думаю: может, я схожу с ума? Ведь бывает же, что человек сбрендит ни с того, ни с сего, может, и со мной происходит то же самое? Когда это станет заметным? Что для этого я должен еще сотворить? С одной стороны приятно сознавать, что ты трудился не впустую, стараясь стать человеком мужественным, на которого всегда можно положиться, но с другой, чувствуешь на себе жуткую тяжесть ответственности. Отец всегда, из принципа, ставил под сомнение все, что бы я ни утверждал, и я мог бы свыкнуться с тем, что доверять мне нельзя, но тут я обнаруживаю, что сойди я, предположим, с ума, некому будет защитить меня от самого себя, потому что все мне свято верят, даже когда я веду себя как городской сумасшедший, и это открытие меня окончательно доканывает. Но раздумывать над этим некогда, надо бежать, сломя голову, не медля ни минуты…

Лишь пока мы мчимся по пустынной Аврелиевой дороге, [12] направляясь к родителям моей жены в Виареджо, [13] и я размышляю о случившемся на холодную голову, все мало-помалу становится на свои места: то, что я услышал, было столь неожиданным, что выбило меня из колеи. Я рассказываю Анне обо всем с самого начала, спокойно, и удерживаюсь от искушения как-то отредактировать фразу, которую произнес этот тип. Я пытался всем внушить, что нашему сыну угрожает опасность, а теперь мне начинает казаться, что сами по себе его слова никакой угрозы в себе не содержали, и у меня возникает желание как-то подкрепить свои подозрения, например, он мог бы сказать: “Конечно, сейчас, когда малыш Франческо наконец выучился кататься на велосипеде, было бы жаль, если бы с ним что-то случилось”. Я-то понимаю, что разницы никакой, но для Анны, быть может, разница есть. К счастью, я говорю ей правду и убеждаюсь, что не было повода врать, поскольку и ей этого хватило, чтобы не на шутку переполошиться. Так что избавившись от опасения быть принятым за паникера, я начинаю беспокоиться, не переборщил ли я, и пытаюсь приуменьшить значение того, что случилось.

Конечно, говорю я ей, не исключено, что я, возможно, преувеличиваю, и опасность не столь велика, чтобы улепетывать, как будто на нас градом сыплются бомбы. Может, это вообще какое-то чудовищное недоразумение, откуда мне, черт побери, знать? Но разве я могу рисковать? Я нормальный, мирный человек, говорю, детский писатель, уже двадцать лет как никому не давал по физиономии; я готов иметь дело с самыми сложными проблемами, но пистолеты, торчащие из-за пояса, и намеки в мафиозном стиле насчет моего сына — это все же перебор. Ведь правда, Анна, мы должны бежать?

Анна, надо сказать, держит удар куда лучше, чем можно было ожидать. Она все схватывает на лету и реагирует на происходящее в точности, как я, что сильно облегчает дело. Да, она обеспокоена, но в панику не впадает, более того, помогает мне нащупать хоть какую-то логику во всей этой истории — а что еще мы можем сделать? — и пока в эту лунную июньскую ночь мы едем на север по тирренскому взморью, она вместе со мной без спешки и истерики ищет в нашей жизни темные пятна. Где они? — задаемся мы вопросом. Пусть не видно явной причины угрожать нам, но раз это произошло, значит, где-то этот мрак есть. Только бы понять, где.

Начнем с меня. Уверен ли я, что не знаю этого человека и никогда раньше его не видел? Да, совершенно уверен. Уверен ли в том, что видел у него пистолет? Да, Анна, это был пистолет. Может быть, я кому-то крупно насолил? Не было такого. Может, политика? Нет, с течением времени я отходил от политики все больше и больше, и теперь лишь принимаю участие в работе Ассоциации по защите детства, что Анне хорошо известно, поскольку собрания Ассоциации иногда проводятся у нас в доме. Ничего особенного: отслеживаем телепередачи, комиксы, рекламу, иногда выступаем с протестами в прессе, раз в год устраиваем съезд. Конечно, порой мы кому-то наступаем на ногу, но, честно говоря, не думаю, чтобы эта деятельность могла затронуть интересы преступного мира. И, кроме того, мы вот уже два месяца, как вообще ничего не делаем.

Переходим к ней, но ее жизнь настолько на виду, что никаких вопросов не вызывает. Занимается переводами, домом, нашим Франческино, и все. Наверно, какие-нибудь секреты у нее есть, не возьмусь отрицать, хотя, ей-богу, в голове не укладывается, что какой-нибудь факт ее биографии может обернуться бандитом на угнанном джипе.

— Позавчера я обошлась не слишком любезно с коммивояжером из Фоллетто, — шутит она. — Приставал с ножом к горлу, чтобы я купила у него пылесос.

Тем не менее, как ни крути, я вынужден задать ей глупейший вопрос, который она мне, кстати, не задала: Анна, у тебя есть любовник? У меня никого нет, добавляю торопливо, нет, и никогда не было, а у тебя? Только говори правду, это важно: в жизни допускаешь много ошибок, можно даже переспать с каким-нибудь сукиным сыном, который потом, получив отставку, напускает на тебя головореза. У тебя есть или было что-то Анна? И в то время, как задаю этот вопрос, сам себе говорю: представь, что старушка ответит тебе “да”; может, это вообще никак не связано с этой историей, может, ее парень — отличный человек и во всех отношениях лучше меня, но представь, что будет, если сейчас вдруг выяснится, что у нее действительно кто-то есть. Нет, никогда не следует задавать подобных вопросов. Никогда.