Шрифт:
Роман смотрел на старуху, как завороженный, даже усилий не делал, чтобы вздернуть узду и наддать стременами под лошадиные бока. А старуха неторопливо, словно совершала важнеющую работу, неторопко выскреблась через высокий сумет на другую сторону, снова пошарилась в рваной сумке и так же стремительно выдернула другой плат – ослепительно белый, как первый снег. И тоже притянула ловким узлом к конской гриве, только теперь уже с правой стороны. Вздернула узкую, птичью головку, накрытую старенькой шалью, почиканной молью, протяжно прошелестела:
– Теперь скачи. Что выпадет – того уж не миновать…
И – исчезла. Сгорбленная, скукоженная, как сквозь снег провалилась. Ни следа не осталось, ни чутешной вмятинки от кривого, суковатого бадожка.
Роман ошалело повел вокруг глазами – пусто. Только тащится впереди едва видный в морозной дымке, незавидный возок с сеном, готовый вот-вот свалиться на землю.
Взвился со свистом кнут, Роман махом настиг возок, не удержался и окликнул на ходу мужика, лежавшего на возу:
– Бабка не проходила?! Не видел?!
Мужик поднял голову без шапки, всю в сене, зевнул и ответил:
– Я свету белого не вижу, а ты – бабка…
И уронил голову в прежнее, уютно выдавленное в сене место.
Роман снова взвил кнут, кобылка выстелилась в галопе, и встречный ветер весело сорвал сбитую на затылок шапку. Возвращаться и подбирать ее Роман не стал. Втянул голову в воротник, нагнулся, сливаясь вровень с лошадиной шеей, и уже не видел перед собой дороги, не замечал бешеной скачки, только слышал слева и справа громкие хлопанья плата черного и плата белого.
Летела навстречу белая земля, осиянная полуденным солнцем, гудели копыта, екала перетруженная конская селезенка, но все перекрывали два плата, хлопая так упруго и громко, словно в любой момент готовы были изорваться в клочья от нестерпимой натуги.
Роман и не помнил толком, как он догнал до Томска. И, когда очутился на дюжевском дворе, не смог поверить свои глазам: мыслимое ли дело одолеть столько верст, не запалив лошадь и не убившись в безудержной скачке. Обессиленный сполз на землю, каралькой раскорячил негнущиеся ноги и лишь теперь заметил, что оба плата – черный и белый – изодраны в мелкие ремушки.
– Здорово живем, Роман Аверьяныч! – весело встретил его на крыльце Тихон Трофимович, сам только что вернувшийся из Каинска и еще не заходивший в дом.
Роман молчком взгромоздился на верхнюю ступеньку крыльца, тяжело рухнул на оснеженную лавку и одним звуком выдохнул:
– Феклуша… где?
25
Минуты не прошло, а весь большой дюжевский дом уже стоял вверх тормашками. Феклуши, действительно, нигде не было, в конюшне не оказалось коня, и Тихон Трофимович, гремя мерзлыми сапогами, влетел в магазин, сгреб за шкирки обоих своих приказчиков, прижулькнул их к стенке:
– Где девка?! Убью, сукины дети! – ревел, как недорезанный бык, и был столь охвачен неудержимой яростью, что даже голова тряслась. От испуга, – никогда еще хозяина таким не видели, – затряслись и приказчики. Раскололись, как тонкокорые арбузы.
Тихон Трофимович отпустил их, пошел, сам не зная куда, наткнулся на стул, пинком отбросил его, а напоровшись на стол, где стояла выставленная на продажу посуда, смахнул ее на пол и перетоптал в крошево.
Едва-едва угомонился. Замер, уперев взгляд в Романа, который все это время толкался возле порога, и опустил руки:
– Куда нам теперь бежать, Роман Аверьяныч? Кому жалиться?
– Я ведь тебе ее доверил, – дрожащим голосом напомнил Роман, – на твоем попечении была она, Феклуша.
Тихон Трофимович ничего не отвечал, продолжал смотреть на Романа, и чем дольше смотрел, тем суровей и решительней становилось его лицо – вот уже и следа не осталось от былой растерянности.
– Роман, будь тут! – круто повернулся к приказчикам, – магазин закрывайте, из дома – ни шагу! И чтоб ни единого слова никому, пока не вернусь! Митрич! Где пропал, пень старый?!
Оскальзываясь на полу подошвами неоттаявших сапог, выскочил из магазина, и вот уже тройка, заново запряженная, вынеслась на улицу и Митрич, дико вращая вытаращенными глазами, заорал:
– Уй-ю-юй!
Встречные прохожие сигали через сугробы и намертво приклеивались к заборам. После долго ругались вослед и выковыривали из пимов снег. Но Тихон Трофимович назад не оглядывался, лишь толкал кулаком в спину Митрича и сквозь зубы командовал:
– Гони! Шибче гони, косорукий!
С разгону едва не проскочили полицейское управление, пришлось Митричу заворачивать разгоряченную тройку и делать круг по небольшой площади. Тихон Трофимович, не дожидаясь полной остановки, выскочил на ходу, на ногах не устоял и плашмя грохнулся на снег. Поднялся с руганью, шубу не отряхнул и в приемную полицмейстера ввалился в таком виде, будто вынырнул из сугроба.