– Привезу, привезу и огорожу починим – все сделаем. Ты только не шуми много.

– Я еще не шумела.

Феклуша, поблагодарив хозяев, вышла из-за стола, повела Ванюшку, который после обеда совсем сморился, укладывать спать. Петр, еще послушав незлобивую перепалку хозяев, тоже выбрался из-за стола и вышел из дома. Присел на низком крыльце, чтобы выкурить трубочку, к которой пристрастился недавно. И только он ее раскурил, только потянул в себя запашистый дымок, как услышал внезапно возникший приглушенный шум. Будто накатывала невысокая волна на тихом озере. Что-то знакомое, накрепко впаявшееся в память, слышалось в этих звуках.

Петр поднялся с крылечка и, забыв о раскуренной трубочке, невольно пошел на этот медленно приближающийся звук, уже не догадываясь, а твердо зная – откуда этот звук происходит. И не ошибся. Выйдя за ограду, увидел: устало брели конвойные, а за ними, колыхаясь одной серой массой, тащились каторжные. Чем ближе они подходили, тем явственней в общем шуме слышалось звяканье железных цепей. Легкое облако пыли лениво вставало над бредущим этапом. Голова его медленно поравнялась с домишками окраинной улицы, выбралась в поле, к истоку едва различимой дороги, по которой, видно, мало ездили в последнее время, и там, послушная резкой команде, остановилась, дожидаясь, когда подтянется хвост вместе с подводами, на которых сидели, вперемешку с барахлишком, больные и увечные арестанты.

На Петра дохнуло от этого зрелища такой тоской и безнадежностью, что он повернулся и хотел уже уйти в дом, чтобы ничего не видеть, но тут после очередной команды этап повалился, как подкошенный, на мягкую траву, на привал. Из домишек стали выходить бабы с небогатой снедью в руках, потянулись к арестантам.

– Не пущают их теперь на тракт, – сообщил Петру подошедший Кузьма Павлович, – чтобы, значит, вид не портили и Царевичу на глаза не попали. А там у нас старый этап, – махнул рукой на холмы, – брошенный, вот их туда и собирают, в отстой, ну а после снова на тракт выведут. Пойду скажу старухе, пусть чо-нить подаст, жалко христовеньких.

Петр сунул руку в карман, нащупал горсть медных монет и направился к арестантам. Каждого, кто подходил с милостыней, сразу же окружали расторопные невольники, выхватывали прямо из рук хлеб, молоко, яйца. Петр, почти не глядя в лица, рассовал мелочь, повернулся, чтобы уйти, но его остановили, ухватив за рукав.

– Табачку курнуть разрешите, – услышал он над ухом вкрадчивый голос, – по нашей бедности будьте благодетелем.

В голосе явно слышалась насмешка.

Круто обернувшись, он увидел перед собой арестанта в рваном халате, подпоясанном обрывком веревки. Большая борода, закрывающая половину лица, была растрепана, и из нее выкатывался на висок широкий рубчатый шрам. «Никольский?!» – чуть было вслух не произнес Петр.

– Да, да, он самый, господин Щербатов. Я же говорил, что мы еще обязательно увидимся. Как в воду глядел. – Холодные, леденистые глаза смотрели в упор. – Наслышаны, что вас освободили. А мы вот маленько еще задерживаемся. Но скоро тоже освободимся. Я помню – выстрел за мной. Я ничего не забываю. А как табачку курнуть?

Петр машинально сунул ему потухшую трубочку. Никольский раскурил ее от своей спички, затянулся, и леденистые глаза потеплели, будто подернулись масляной пленкой.

– Премного благодарствую, господин Щербатов. До встречи. Надеюсь, что она последней будет. Трубочку на память оставите, очень уж удобная?

– Бери, пользуйся, – разрешил Петр.

– А жалеете, что меня тогда на небо не отправили. По глазам вижу – жалеете. Ну скажите – жалеете?

– Жалею, – согласился Петр, – но ошибку можно исправить.

– И я себя казню, надо было там, на заимке, застрелить, но это тоже дело поправимое. Все еще поправимо. Мы еще такой костер запалим! Не только такая мелочь, как вы, Щербатов, но и царишки все ваши вместе с наследниками сгорят. Мы в России неистребимы. И спать вам спокойно не доведется.

«Пожалуй, что так», – молча согласился Петр, глядя на Никольского, жадно втягивавшего в себя табачный дым.

– А-тай-ди! – нараспев закричали конвойные, отсекая сердобольных баб от арестантов. – А-тай-ди!

Петр, выполняя команду, пошел, не оглядываясь, к дому, но спиной чувствовал, что вслед ему глядят леденистые глаза Никольского.

По вороненому стволу берданки неторопко ползла яркая божья коровка. Двигалась медленно, с перерывами, и ни разу не оскользнулась, а когда добралась до конца ствола, учуяла, что перед ней обрыв, и замерла. Рука тянулась сощелкнуть ее на землю, в густую траву, но Петр боялся пошевелиться и божья коровка продолжала краснеть махоньким пятнышком на обрезе ствола. Солнце припекало сильней, по лицу ползли капли пота, но Петр их тоже не вытирал, только иногда прижмуривал глаза и сразу открывал, зорко вглядываясь перед собой, стараясь не пропустить долгожданный момент.

Лежал он в развилке старой большой ветлы, положив на спину несколько разлапистых сломанных веток так, чтобы они и голову ему закрывали. Для надежности, чтобы не соскользнули, они были перехвачены веревочкой. Листья под солнцем увядали и пахли осенней прелью. Медленно тянулось тягучее время. Ныло тело от неподвижного лежания.

А долгожданный момент все не наступал.

«Плюнь, плюнь и забудь! – пытался приказать самому себе Петр, изнывая от неподвижности и тяжелого духа усыхающей листвы. – Ты же не убийца! Тем более – не в бою!» Но, мысленно произнося эти слова, он им не подчинялся и продолжал лежать и вглядываться в недалекий частокол, посеревший своими верхушками от дождей и ветров. За частоколом виделось приземистое здание этапа, крыша которого была подернута от старости зеленым мхом.