На шум из церкви вышел отец Георгий, положил руку на голову Митеньке, стал негромко читать молитву, и Митенька под его рукой и под слова молитвы стихнул, замолчал, понурившись, и только чаще вздрагивал острыми лопатками под старой рубахой, потому что били его изнутри глухие рыдания.

Скоро прибежала Марья, взяла его за руку и увела домой.

Устинья Климовна слово свое сдержала – Митенька возле церкви сегодня не появился и все прошло чинно-благородно.

И вот теперь Тихон Трофимович с Тюриным шли к Зулиным, чтобы узнать – как там с парнем? А заодно и высказать участие.

Глухие тесовые ворота зулинского дома были настежь распахнуты, во дворе Иван торопливо запрягал лошадь в кошевку и никак не мог насунуть ей на шею хомут. Поднимал и опускал его. Завидя гостей, он отвернулся от них и, словно встряхнувшись, насадил хомут на лошадь, притянул дугу к оглоблям, выправил вожжи и тяжело полез в кошевку.

– Иван Аверьяныч, погоди, – окликнул его Тюрин.

– Некогда мне годить, – отозвался Иван, и голос у него дрогнул. – Митенька отходит, за батюшкой я… Нн-о-о!

Он понужнул вожжами лошадь, и легкая кошевка выкатилась за ограду. Тихон Трофимович молча переглянулись с Тюриным и, не сговариваясь, направились в дом, хоть и тяжело им было это сделать.

Митенька лежал в нижней избе под образами, над головой у него теплилась лампадка, и легкий отсвет блуждал по умиротворенному лицу, на котором сейчас были почти незаметны следы увечья. Тихими, светлыми глазами Митенька оглядывал домашних, стоящих возле него, и тонкими, исхудалыми пальцами быстро-быстро перебирал чистую белую рубаху на груди, словно хотел что-то отыскать и никак не находил. Тихо всхлипывала Марья, сидя у него в ногах, сурово молчала Устинья Климовна. Жены старших братьев плакали беззвучно, а ребятишки, приткнувшиеся к их подолам, только испуганно озирались и таращили глазенки.

Тихон Трофимович с Тюриным молча прошли в передний угол, встали рядом со старшими Зулиными. Те лишь глянули на них и кивнули. Никто ничего не говорил, да и о чем было говорить, стоя над умирающим человеком.

Синие, в нитку вытянутые губы Митеньки тронула виноватая улыбка, он вздохнул, прерывистым голосом посожалел:

– Наделал вам хлопот. Уж простите… Жила во мне какая-то оборвалась, и сил не стало. Я такое увидел, страшное, что она и оборвалась. Так всех жалко, как вы будете жить… Терпите. Я-то счастливей вас, уйду, наяву этого не увижу, а вы… терпите, мои хорошие…

Пальцы быстрее засновали, перебирая белую рубаху. Нависла тягучая тишина. И в ней, в этой тишине, слышно было, как въехала во двор кошевка, как стукнули двери и все обернулись к порогу, на котором появился отец Георгий.

Тихон Трофимович медленно упятился из переднего угла на середину избы, затем вышел на крыльцо, спустился, пересек ограду и только на улице дал волю слезам, которые душили его цепкой хваткой. «Так всех жалко…» – повторял он про себя слова Митеньки, рвал воротник рубахи, осыпая пуговицы на землю, но все равно ему не хватало воздуха для полного вздоха. И впрямь – жалко было всех, без исключения.

Уже далеко за спиной остался зулинский дом, а Тихон Трофимович шел и шел по Огневой Заимке, не глядя по сторонам и не зная, куда идет. Просто ему надо было идти, и он шел.

За деревней дорога была мягкой от пыли, словно застелена одеялом, шаги совсем не слышались, и стояла вокруг первородная тишина, какая бывает только в тот момент, когда уходит из этого мира чья-то жизнь или появляется новая.

– Погоди, не торопись, – вдруг остановил его негромкий голос. Тихон Трофимович вскинулся: перед ним стояла согбенная старушка, опираясь на сухонький бадожок и ее остренькое, птичье лицо было серьезным и торжественным. – Не торопись, гости сами к тебе подъедут, совсем уж близко, скоро прибудут.

– Какие гости? – тихим шепотом спросил он.

– Твои, твои гости, дорогие. Жди…

– А что будет?

– Что Бог даст.

Старушка исчезла. Тихон Трофимович поднял голову и увидел, что из-за свертка дороги медленно выезжает подвода, увидел в телеге Петра, Феклушу с Ванюшкой, а дальше, за подводой, скользила следом, не касаясь земли, Марьяша и от быстрого движения шевелилась у нее на груди, как живая, до конца не расплетенная коса…

Примечания

1

Полсть – подстилка из сбитого звериного (волчьего, медвежьего) меха.

2

Уросить – упорствовать, упираться, упрямиться ( сиб. ).