— А если соответствующие органы поинтересуются нами? — спросил Ожогин. — Если они обратятся к Югославии и попросят подтверждения наших слов, документов?

— Ах, вы вот о чем! Это не должно вас волновать. Все будет организовано так, чтобы возможность разоблачения и провала была исключена. Поняли?

Друзья закивали головой.

— Я думаю, что такой вариант самый приемлемый. Свое пребывание в германском плену вам надо сократить до предельно минимального срока. Не возражаете?

Никто не возражал.

— К этому вопросу возвращаться больше не будем. — И американец движением карандаша вычеркнул этот вопрос из числа других, занесенных в блокнот. — Пойдем дальше…

Он объявил, что по приезде в Москву надо отыскать по адресу, который он сообщит, надежного, доверенного человека, по фамилии Блюменкранц. Когда они убедятся, что перед ними именно он, а не кто-нибудь другой, надо попросить его одолжить восьмой номер журнала «Война и рабочий класс» за этот год. Если он принесет журнал и порекомендует прочесть статью «Советско-югославский договор», можно говорить с ним откровенно.

— О чем? — поинтересовался Грязнов.

Главная цель визита к Блюменкранцу будет заключаться в том, чтобы разработать условия дальнейшей связи. Блюменкранц будет их обеспечивать средствами для жизни и поможет найти работу, если на пути к этому возникнут затруднения. Адрес и фамилию его надо запомнить. Американец еще что-то вычеркнул в своем блокноте.

Он считал, что будет правильным, если по возвращении в Советский Союз друзья займутся в первую очередь устройством своих личных дел, выбором местожительства и работы. Он не ограничивает их никакими сроками, не ставит никаких условий — они могут обосноваться, где им угодно.

После того как они окончательно «осядут», можно будет говорить о практической разведывательной работе, поэтому в данный момент он не видел необходимости ставить перед ними какие-то задачи. Они определятся в зависимости от служебного положения каждого. И, кроме того, что актуально сейчас — завтра, возможно, не будет иметь никакого значения. Время и международное положение подскажут, чем и когда придется заниматься. Следует помнить основное: война почти окончена, и то, что было хорошо в военное время, будет ненужно и неуместно в мирное. Пароли остаются прежними.

— Когда вы намерены нас отправить? — спросил Ожогин. — Хотя бы ориентировочно.

— Я скажу точно: первого мая.

— Мы имеем право взять с собой личные вещи?

— Пожалуйста.

— Вы с нами еще будете беседовать?

— Не вижу в этом нужды. Если у вас есть какие-либо вопросы, давайте решим сейчас.

— Мы сами выедем?

— Нет.

Американец пояснил, что первого мая рано утром, часов в пять-шесть, к ним приедет его человек, в военной форме, в звании лейтенанта. Он будет сопровождать их до Югославии и там свяжет с необходимыми людьми. На этом его функции ограничатся.

Беседа окончилась. Друзья распрощались с Гольдвассером, назвавшим себя Альбертом, чтобы больше с ним уже никогда не встречаться.

Зацвели сады. Зацвел и сад Вагнера. Яблони и жасмин в бело-розовом весеннем уборе выглядели празднично. Над цветами в чистом, ароматном воздухе звенели пчелы.

Вагнер вышел в свой сад. Вооружившись лопатой, он принялся очищать дорожки, рыхлить слежавшуюся за зиму землю вокруг деревьев, на грядках, клумбах, но прежнего увлечения работой, приносившего радость и удовлетворение, не было. Старик то и дело прерывал работу и, опершись на лопату, задумывался. Его, старого человека, пугало предстоящее одиночество. Друзья, с которыми он сжился, которых полюбил, покидали его. А сын его, о котором он думал день и ночь, был еще где-то далеко. Да и вернется ли он домой?

Вагнер очистил дорожки от прошлогодних, сгнивших листьев, усыпал их желтым песком и взрыхлил землю около яблонь.

В полдень к нему на помощь пришли друзья.

Клумбы и грядки были вскопаны и приведены в порядок.

Вечером явился Генрих Фель. Он осунулся, похудел. Когда Никита Родионович спросил его, как ему живется, Генрих уклонился от ответа и заговорил на другую тему.

Следом за ним пришел Абих.

За столом во время ужина обсуждали предстоящий отъезд друзей.

— Я думаю, что и нам здесь торчать нечего, — заговорил Абих.

— То-есть как? — удивился Вагнер.

— Очень просто. Один дом и сад счастья тебе не дадут. Нужно идти туда, где будет создаваться подлинно свободная Германия.

Гуго задел больную тему. Конечно, и дом, и сад, и память о тяжелых и светлых днях, проведенных здесь, не могут еще дать силы для того, чтобы жить. Что, если Гуго прав? Ведь если нельзя будет ходить по своей стране свободно, легко, не мил станет и родной дом.

— Я не согласен с Абихом, — прервал думы старика Фель. — Конечно, тяжело сознавать, что американцы и англичане повели себя не так, как надо. Но настоящий коммунист никогда не станет дезертиром. Мы обязаны продолжать борьбу.