— О том, что делать, надо было думать много раньше. И мне и вам.

— Мне никогда так не хотелось жить, как сейчас, никогда! Вы хоть совет дайте…

— У вас есть советчик получше меня.

— На кого вы намекаете?

— На Родэ, конечно.

— Не называйте этого имени! — Варвара Карповна резко поднялась на ноги. — Он принес мне столько горя, столько горя…

— Значит, вы его ненавидите?

Варвара Карповна молча заходила по комнате. За последнее время отношение Родэ к ней изменилось. Невежливый и раньше, Родэ теперь стал откровенно грубым. Ни о какой Германии она уже не мечтала, хотя еще совсем недавно говорила о предстоящей поездке как о решенном вопросе. Нет, в Германию не возьмут, но и живой не оставят. Родэ она боялась даже больше, чем возвращения советской власти. Советская власть не простит предательства — накажет, осудит; а Родэ — уничтожит. Слишком много знает Варвара Карповна как переводчица гестапо, как живой свидетель. На карту ставится жизнь, а посоветоваться не с кем. Мысль поделиться с Ожогиным, который, по словам горбуна, был близок к военной разведке и который Варваре Карповне показался умным человеком, возникла у нее недавно. Но чем может помочь Ожогин, находящийся в таком же, как она, положении?

— Он меня убьет! — вырвалось у Варвары Карповны, и она оглянулась на дверь, за которой слышались голоса гостей. — Он мне однажды сказал: «Вы знаете слишком много для живого человека». Я чувствую себя обреченной… Как быть? Где найти выход?

Никита Родионович молчал, внимательно рассматривая свои ногти. Он колебался: поставить вопрос ребром или сделать только намек, пробный шаг, разведку?

— Найти выход, конечно, можно, но сделать это нелегко, — сказал он.

— Неужели можно? — с надеждой в голосе спросила Варвара Карповна.

Он утвердительно кивнул.

— Что же для этого требуется, по-вашему?

— По моему мнению, многое.

— Именно?

— Смелость, решительность, желание…

— И только? — облегченно вздохнув, сказала Варвара Карповна, как будто тревожившие ее сомнения сразу же разрешились.

— Это не так мало, на мой взгляд.

— Вы думаете, что у меня нет желания?

— Желание, возможно, и есть, а вот…

— Вы имеете в виду смелость и решительность? — перебила Варвара Карповна.

— Да-да. Именно это.

— Вы не знаете меня… Но как? Как? — спохватилась вдруг она, вспомнив, что главного так и не выяснила.

Ответить Никите Родионовичу не удалось. В комнату вошел Брюнинг. Увидев беседующую пару, он растерянно пробормотал:

— Ах! Извиняйт! — и быстро удалился.

На смену Брюнингу явился Тряскин. Он еле держался на ногах.

— Чему быть, того не миновать, — едва выговорил он заплетающимся языком. — Червь есть червь… Рожденный ползать летать не может…

— Я хорошенько все обдумаю и дам вам совет, как действовать, — тихо сказал Никита Родионович, чтобы окончить разговор.

Тряскина кивнула головой.

После побега из лагеря Повелко спрятали у Заболотько. Дом Заболотько, стоявший на окраине, не вызывал подозрений у оккупантов. Мать Бориса Заболотько — вдова Анна Васильевна — работала уборщицей в комендатуре оккупантов, а сам Борис — электромонтером в управе.

В пятницу вечером в дом Заболотько пришел Тризна. Обсуждали все тот же вопрос — о взрыве электростанции. Осуществление намеченного плана срывалось по не зависящим от подпольщиков обстоятельствам. Повелко никак не мог попасть днем во двор станции, а без него обнаружить место выхода шнура не удавалось. Борис Заболотько как монтер управы бывал на станции и дважды пытался разыскать условное место, но безуспешно.

Дело в том, что от взрывной массы, заложенной глубоко под площадки и фундаменты основных агрегатов станции, в свое время был протянут детонирующий шнур. Его уложили в не подвергающуюся порче изоляционную трубу и вывели наружу сквозь глухую стену электростанции на высоте полуметра от земли. Этот-то конец шнура и надо было найти.

— Сами поймите, — оправдывался Заболотько, хотя его никто и не думал обвинять, — не совсем удобно получается: два раза появлялся на станции. Могут заметить…

— Не годится, — качал головой Тризна.

— Ну, первый раз я еще смог на стену посмотреть, а второй раз не удалось: народ ходит. Если бы ночью, тогда другое дело.

— Значит, ничего не заметил? — спросил Повелко.

— Ничего. Отмерил от угла, как говорили, ровно восемь шагов, осмотрел все кирпичи в стене…

Повелко обеими руками поскреб остриженный затылок. Нет, он не ошибся — ровно восемь шагов от угла и восьмой кирпич от земли…

— Может быть, там снегу намело? — высказал предположение Игнат Нестерович.

— Снегу много. Очень много, — заметил Заболотько, как бы ища оправдания.

Повелко в раздумье покачал головой:

— Снега действительно всюду навалило уйму. От земли, возможно, шнур на уровне восьмого ряда кирпичей, а вот от снежного сугроба…

Игнат Нестерович, как обычно шагавший по комнате, остановился перед сидящими, скрестил на груди руки и после небольшой паузы медленно сказал:

— Заболотько больше на станцию посылать нельзя. Надо придумать что-то другое.

Что «другое», Тризна так и не сказал. Наступила тишина.