Дул холодный, порывистый ветер; он трепал полы пальто, забирался в каждую щель, пытался сорвать кепи.

Юргенс встретил Ожогина и Грязнова с необычной для него приветливостью. Усадил их на диван, а сам расположился рядом.

— Признаться, я подумал, что вы погибли во время налета авиации… Ну, рассказывайте, путешественники, как дела?

— Плохо! — коротко и угрюмо бросил Ожогин. Юргенс сдвинул брови и внимательно посмотрел на Никиту Родионовича.

— Что плохо? — спросил он сухо.

Тон Ожогина ему, видимо, не понравился. Никита Родионович рассказал подробно, в какое положение они попали.

Юргенс терпеливо слушал.

— Радиоцентр перестал существовать, и я, к сожалению, не мог узнать подробности… А с вами получилось действительно неважно. Я это немедленно исправлю.

Юргенс встал с дивана, уселся за стол и, вырвав листок из блокнота, что-то написал. Когда в дверях показался служитель, он передал ему листок.

— И, наконец, последнее, — нарушил молчание Ожогин. — Долго ли нам придется здесь жить? Не пора ли внести ясность?

Юргенс задумчиво прошелся по комнате.

— Торопиться не следует. Все надо делать обдуманно и не спеша. Я приму меры к тому, чтобы вы ни в чем не нуждались. В Россию вы возвратитесь, скорее всего, после окончания военных действий на фронтах. Когда это произойдет, точно никто, конечно, не сможет сказать.

Было ясно, что вопрос о возвращении откладывается на неопределенное время.

Затем Юргенс спокойно, как о чем-то обычном, сказал:

— Могу сообщить новость: и мой и ваш шеф — Марквардт арестован и скоро предстанет перед военно-полевым судом.

— За что?

— Затрудняюсь ответить, но его песенка спета. Пожелав доброй ночи друзьям, Юргенс проводил их до двери.

В доме Вагнера топились все три печи. Вслед за углем, присланным племянником, на другой день после беседы с Юргенсом прибыла машина с дровами.

Рудольф заехал утром, попросил приготовить ему к вечеру ванну и снова исчез. Ни на минуту он не расставался со своим маленьким чемоданом.

— Видно, там у него лежит что-то важное, — высказал предположение Алим.

— Вполне возможно, — согласился Никита Родионович. — Не мешало бы нам узнать.

— Сложного тут ничего нет, — улыбнулся старик Вагнер. — Лишь бы только он остался ночевать здесь…

Днем выкупались в ванне все обитатели дома, включая Гуго. Вагнер выглядел жизнерадостным, веселым, на его худом лице появился румянец. Надев мягкий мохнатый халат, который давно уже не вынимался из шкафа, и отороченные заячьим мехом теплые домашние туфли, он бродил по всем комнатам с тряпкой в руках, стирая пыль с пианино, картин, мебели, подоконников.

— Вы сегодня совсем молодой, я вас не узнаю, — сказал ему Алим.

Вагнер, прекратив на мгновение работу, весело ответил:

— Оноре де Бальзак сказал: «Нужно оставаться молодым, чтобы понимать молодость». И я стараюсь быть таким.

— Я вот о чем думаю, — произнес Андрей, сидевший в глубоком кресле и, видимо, о чем-то мечтавший. — Неужели мы через некоторое время расстанемся и никогда не увидимся?

— Почему же, мой друг? — ответил Вагнер. — После этой войны Германия станет другой. Уж тогда-то мы обязательно встретимся! Я приеду к вам посмотреть Ленинград, новую Москву… — Вагнер закрыл умные, усталые глаза и на несколько секунд умолк. — Я даже не представляю сейчас, с каким чувством я бы ступил на вашу землю…

В этот же день Ожогин и Грязнов узнали, что несколько раз в их отсутствие в доме появлялся Моллер. Как всегда, свои визиты он объяснял желанием увидеть своих бывших жильцов. Однажды ночью Алим увидел его прогуливающимся взад-вперед по противоположной стороне улицы. Это совпало с моментом, когда в доме стал жить Гуго. Видимо, гестапо интересовалось Абихом.

Договорились, что в ближайший день Гуго начнет бродить по городу, а вслед за ним пойдут Андрей и Алим. Если гестапо интересуется Абихом, то «хвосты» будут замечены.

Вечером приехал Рудольф Вагнер. После ванны на его продолговатом лице выступили багровые полосы. Посвящая «неискушенного» дядю в тайны международной обстановки, Рудольф ожесточенно чесал свое тело — его одолевала экзема.

— Где ты поймал эту гадость? — с брезгливой гримасой спросил старик, прерывая болтовню племянника.

— Сам не знаю, — ответил Рудольф.

— Почему не лечишься?

— Времени нет. Ты же сам видишь, как я, точно метеор, летаю из конца в конец.

Вагнер передернул плечами.