Недооценка противника позволила врагу развить стремительное наступление к горам, — продолжал рассказывать Иван Владимирович. — Мы спешно направили к перевалам войска, но они не были подготовлены для действий в высокогорной местности, не имели всего необходимого, уступали в обученности горным полкам врага.

— Но приказ № 227 известен не только грозным повелением «Ни шагу назад!» — заметил я. — Он памятен и созданием пресловутых штрафных батальонов.

— Да, конечно, — согласился генерал.

Этим приказом в армии создавались штрафные батальоны, в которые зачислялись нарушившие дисциплину или проявившие трусость офицеры и солдаты. Они лишались наград и званий и свою вину должны были искупить кровью. Только получивший ранение имел право покинуть этот батальон. Штрафников направляли на самые опасные участки, и когда они шли в атаку, за их спиной залегал заградительный отряд с правом открывать по штрафникам огонь, если они не шли вперед или пытались отступить. Немногие возвращались после такой атаки.

Трудная доля выпала войскам Южного фронта. Разбитые на Дону части, будучи не в состоянии сдержать рвущиеся к Кавказу моторизованные силы врага, отступали по всем дорогам. Часто вместе с ними отходило население городов, раненые и больные, дети из приютов и лечебниц. И когда возникала опасность, войсковые подразделения вступали в бой, чтобы прикрыть их, дать возможность оторваться от преследователей, уйти от гибели, спастись женщинам, стариками, детям, раненым.

Мне вспомнился рассказ одного офицера-артиллериста, дивизион которого, не имея снарядов, вынужден был отходить к перевалу. На полпути к нему бойцы вступили в бой с немецкими парашютистами. Уничтожив их, они заняли оборону у одного моста, пропустили по нему беженцев, а потом, когда показалась вражеская колонна бронетранспортеров, они подожгли мост. Враг остановился перед рекой.

— Август и сентябрь были тяжелыми для нашего фронта, — продолжал генерал. — У Новороссийска и Туапсе мы с трудом сдерживали врага, чтобы не дать ему выйти на путь к Черному морю, 46-я армия дралась на перевалах, северная группа генерала Масленникова отбивала непрерывные атаки немецких войск у Орджоникидзе и Грозного. А тут еще к нам в Закавказье с неограниченными полномочиями прибыл Берия. Делу он никак не помогал, а только мешал: требовал к своей особе внимания, отвлекал. Некомпетентный в военных делах, он настаивал на беспрекословном выполнении своих распоряжений; добился замены многих опытных командиров неподготовленными офицерами. В разговоре с генералом Сергацковььм пустил в ход кулаки, а затем сместил его с должности. В то время, когда нужно было принимать спешные меры для отпора надвигающейся опасности, он занялся кадровой чехардой. Никакие просьбы, пожелания он в расчет не принимал. Помню, тогда в Закавказье находилось несколько дивизий войск НКВД — грозная сила, хорошо вооруженная, обученная, сплоченная. Я предложил использовать их на опасных участках. Берия сверкнул глазами: «Если еще раз заикнешься об этом, сломаю хребет».

В волнении Иван Владимирович закурил, потом спросил:

— А останки солдат с ледника, значит, вынесли, захоронили в Зольской?

Я показал ему фотографии печального события, плачущих женщин, скорбные лица мужчин.

Он молча рассматривал фотографии, сделанные на леднике; холодные заснеженные скалы, черный зуб вершины Кара-Кая, лед на каменистом ложе, заплывшая землей стрелковая ячейка с россыпью гильз.

— Да-а, — тяжко вздохнул генерал, откладывая фотографии. — Война, проклятая война… Встал, молча пожал руку и вышел.

Преодолевая ожесточенное сопротивление моторизованных частей противника, соединения 28-й армии настойчиво продвигались на запад. И чем дальше они уходили от Волги, тем сильней становилось сопротивление, тем яростней были схватки. Позади был долгий путь через калмыцкую степь с пронизывающими студеными ветрами, обжигающим морозом, бессонными ночами. А до того всю осень армия отражала удары противника, пытавшегося прорваться к устью Волги.

Командовал армией генерал-лейтенант Герасименко. Василий Филиппович относился к тем военачальникам, которые встретили войну в высоких чинах, имея за плечами боевой опыт гражданской войны.

Начав службу в Красной Армии в 1918 году, он принимал участие в боях на Северном Кавказе и Южном фронте. Затем была учеба в объединенной военной школе, в академии имени М. В. Фрунзе. В 1941 году он — командующий войсками Приволжского военного округа. Отсюда, сформировав 21-ю армию, он уже в июне повел ее в сражение.

В исключительно сложных условиях армия не только сдерживала врага, но наносила ему контрудары, даже теснила его. Потом с успехом он командовал 13-й армией, а под Сталинградом — 28-й.

В декабре, в разгар Сталинградской битвы, последовал приказ: наступать. Командующий фронтом указал командарму на карте направление наступления:

— Вот Элиста… Вот Сальск… А далее, Герасименко, возможен Ростов. Вы понимаете, какая это честь — освободить от врага «ворота Кавказа»! — Так называли Ростов.

Сколько было трудных дней, бессонных ночей! Сколько потерь понесла армия, прежде чем вышла на подступы к этим «воротам»!

После овладения Зерноградом стало ясно, что армии предстоит освобождать Ростов. Но прежде был еще Батайск.