— Чем же закончилась встреча с генералом Телегиным? — спросил я.

— Ничем. Выслушав, он пообещал разобраться. Больше с ним я не встречался. Зато обострились отношения с начальством. Меня стали считать чуть ли не кляузником. Ну, а потом было сокращение армии, и я попал под него. Сразу же поехал в Ростов, устроился на «Ростсельмаш», в цех.

— И все? А не пытались добиться правды? — Мне показалось, что по его лицу скользнула усмешка.

— Пытался. Однажды послал Хрущеву письмо. В нем изложил все, как было дело; как шел вместе с Егоровым и Кантарией со Знаменем Победы к рейхстагу, как взбирался на купол рейхстага, как в подвале вел переговоры с немцами.

— И что же?

— Получил ответ. В нем сообщалось, что вопрос изучается и о решении поставят меня в известность. А потом был вызов в Москву, в ЦК, на Старую площадь. Накануне в гостинице встретил я своего комбата, Неустроева. «По твоему делу вызвали», — сообщил он. Степан был в форме майора внутренних войск. Оказывается, его уволили, а потом призвали на службу во внутренние войска. «Семен Никифорович помог». — «Кто это?» — «А генерал Переверткин, командир нашего корпуса».

После ареста в июле 1953 года Берии его заместитель генерал Масленников застрелился, и генерал Переверткин стал командовать внутренними войсками. Он-то и помог Неустроеву. «Расскажи, Степан, все как было», — попросил я его.

— Нас пригласили в кабинет самого Суслова, — продолжал он. Тут был начальник Главного Политического управления армии маршал Голиков, генерал-полковник Переверткин, бывший командир нашей дивизии генерал Шатилов и еще много незнакомых военных и гражданских лиц. Выступил Переверткин, сказал, что из 34 удостоенных звания Героя почти половина приходится на 150-ю дивизию. И никто в наградах не обойден. И Шатилов подтвердил то же. Я надеялся на Степана Неустроева, потому что он более других был сведущ. Однако тот молчал, старался не смотреть на меня и повторил то, что до него сказали генералы. Я не выдержал, воскликнул: «Неужели и здесь не хотят видеть правды?!» В ответ Суслов хлопнул по столу, блеснув стеклами очков, заявил, будто судья: «Я лишаю вас слова, Берест!» В конце концов решили ничего не менять, оставить все как было, но рекомендовали в книге но истории войны упомянуть мое участие в водружении Знамени. И все…

Я слушал и разделял взволнованность и досаду человека, чей подвиг не признавался и отвергался. Нужно полагать, что все в кабинете идеологической) секретаря партии понимали правоту бывшего политрука, но стремление отстоять свою непогрешимость и амбициозность не позволяли признать ошибку.

Тогда же о злоключениях Береста я рассказал приехавшему в Ростов полковнику Цветаеву. Он служил в штабе Сухопутных войск, которыми командовал маршал Чуйков. Позже Цветаев был помощником у генерала армии Штеменко, оказывал ему помощь в работе над известными книгами о Генеральном штабе. В последние же годы маршала Жукова полковник помогал полководцу в создании мемуаров.

В одной из своих статей он писал, что до того неоднократно сталкивался с самим маршалом в архивах, встречался на учениях и военно-научных мероприятиях, когда Георгий Константинович был министром обороны СССР. Случалось, сидели рядом, но на разных, как говорится, уровнях: он — министр, полковник же — рядовой работник группы разбора учений или офицер секретариата конференции…

Вероятно, у Г. К. Жукова возникли ассоциации со мной. Он, конечно, не помнил фамилии. По памяти коротко обрисовал мою внешность. Были наведены справки, и А. Д. Миркина (редактор мемуаров Г. К. Жукова. — А. К.) вышла на меня».

Вот этому человеку я тогда поведал о мытарствах Береста в поисках справедливости. Выслушав, полковник Цветаев сказал:

— Этого и нужно было ожидать. Возвращаться к прошлому и пересматривать события и давать новые оценки не принято. Ты же знаешь историю с «домом Павлова» в Сталинграде?

Мне было известно, что знаменитый дом в Сталинграде обороняли бойцы под командованием лейтенанта Афанасьева, Павлов был у него во взводе сержантом. Но корреспондент в своей статье упомянул имя не лейтенанта, а сержанта. В результате последний получил звание Героя, а офицер — всего лишь орден Красной Звезды.

— Главком Чуйков взялся довести дело до справедливого конца, — пояснил Цветаев. — Но ему в ЦК сказали, что всему миру этот дом известен как дом Павлова, а не Афанасьева и потому правка вноситься не будет.

Обороняя этот дом, лейтенант Афанасьев получил тяжелое ранение и почти ослеп. Когда в начале 60-х годов ему сделали сложную операцию и он чуть прозрел, командование Северо-Кавказским военным округом направило офицеру добрую обнадеживающую телеграмму. Текст ее пришлось готовить мне, тогда офицеру штаба.

Нечто подобное произошло и с Берестом. Но герой до конца дней остается героем. Подтверждение тому и гибель Алексея Прокопьевича.

Это произошло 4 ноября 1970 года. Возвращаясь домой с работы, он шел по железнодорожным путям. И вдруг увидел на рельсах ребенка. Заигравшись, девочка не слышала тревожных гудков несущегося электропоезда. Не раздумывая, Алексей Прокопьевич бросился к ребенку, вырвал его из-под колес, но уберечь себя не смог.

Так закончил свой жизненный путь офицер прославленной 150-й стрелковой дивизии, победный путь которой пролег от Ростова до стен зловещего рейхстага.