— Может это чудо? — спросил Шпрингер, будто прочитав мои мысли.

— Чудом является то, что солнце встаёт утром и заходит вечером. Чудо совершается ежедневно во время святой мессы, — ответил я. — Но не спешите называть чудом что-то, что может быть всего лишь случаем.

— Разве Господь не правит также случаями? — быстро спросила Рита.

— Господь правит всем, — ответил я, склоняясь к ней. — Только учтите, что даже если велел оборваться верёвке, то объяснений этому явлению может быть много. Например, такие: чтобы мы не обращали внимания на мелочи, а добросовестно исполняли закон, согласно с тем, что гласит Писание: Любите справедливость, вы, судьи земли. Разве это Божье поручение не важнее достойного сожаления инцидента с обрывом верёвки? Разве нельзя предположить, что Господь именно сейчас подвергает испытанию нашу веру в справедливость и проверяет, как сильно мы способны её защищать?

— Значит повесить его? — хмуро спросил бургграф.

— А если Господь даёт нам знак, говорящий: вот человек невиновный? — спросил я. — Или иначе: вот человек виновный, но я его уготовал для высшей цели и желаю, чтобы он жил для славы моей?

— Вы меня ужасаете, магистр, — произнёс бургграф, помолчав.

Я даже не улыбнулся. Сейчас у него было лишь предощущение того, с чем нам, инквизиторам, приходилось сталкиваться каждый день. Имея при этом полную уверенность, что мы никогда не постигнем Божьих замыслов. Впрочем, что ж, мой Ангел сказал некогда, что все мы виновны, а вопрос лишь во времени и мере кары. Я горячо надеялся, что моё время наступит не скоро, а кара не будет слишком суровой. Но помните, вину можно найти в каждой мысли, в каждом поступке и каждом бездействии.

— То есть пятьдесят на пятьдесят, что выбор окажется верным? — спросил Шпрингер. А если сто на сто, что неверным? — хотел я ответить, но сдержался. Я не собирался вести теологические дискуссии, тем более, что Господь создал меня не мозгом, а только орудием. Я лишь дерзал питать надежду, что в этом качестве полезен для Его планов.

— Вешайте! — пискливо крикнула Рита, а бургграф вздрогнул, будто уколотый булавкой. Он встал и поднял руку, а на площади снова наступила тишина.

— Почтенные горожане, — произнёс он. — Рассудите в своих умах и сердцах, а нашёл бы я слова объяснения для семей жертв? Чем бы я оправдал моё помилование перед отцами, братьями и матерями этих несчастных девиц? Что бы они сказали, увидев преступника, свободно разгуливающим в блеске дня? Да свершится закон, — он возвысил голос. — Вешайте!

Златорукий талант из Альтенбурга просиял. Вот и получил возможность загладить плохое впечатление от начала экзекуции, а также надежду, что ошибки ему не будут помнить. Он кивнул подмастерьям, и те подхватили приговорённого под руки. Конечно, следовало поменять верёвку, а это заняло какое-то время. На этот раз палач проверял её ещё тщательнее, чем в прошлый. Каждое волокно изучал так заботливо и так нежно, как будто касался любимой. И несмотря на это — я вас удивлю, любезные мои? — верёвка оборвалась во второй раз. Ещё быстрее, чем в первый. Палач от впечатления просто сел на задницу и спрятал лицо в ладонях, а на площади наступила поразительная тишина, которую нарушали только хрип и кашель лежащего приговорённого.

— Ой, — сказал Шпрингер и сам, видимо, испугался собственного голоса, так как быстро опустил голову. Это был недурной итог всей ситуации. Мне хотелось смеяться, и одновременно я был поражён, поскольку впервые видел такое необыкновенное происшествие во время экзекуции. Да, временами с одобрения или молчаливого разрешения чиновников такие сцены инсценировали, дабы спасти приговорённого. Но в данном случае и речи не шло об обмане. Преступнику из Биаррица чудовищно, безмерно, невиданно и невероятно повезло. Или фактически мы имели дело с чудом. Только — видите ли — следовало бы ещё определить, кто давал этот знак? А здесь дело совсем не было ясным, поскольку мы прекрасно знаем, как сильна мощь Лукавого и на какие изобретательные хитрости способен Сатана, дабы ввести в заблуждение сердца благочестивых овечек.

— Это перст Божий! — проревел кто-то из толпы словами Писания. Около двух десятков людей, в основном тех, кто стоял недалеко от помоста, упало на колени и начало в голос молиться. Баба в цветном платке пищала тонким, отчаянным голосом, с руками, вознесёнными над головой. Какой-то старик громко давал обет блюсти целомудрие, но какое отношение это имело к экзекуции, любезные мои, ваш покорный слуга не имел понятия. Тем более, что возраст и красота дающего обет указывали, что клятву будет нетрудно исполнить. Но всё же ситуация выходила из-под контроля. Я прекрасно видел группку зевак, которые стояли явно ошеломлённые, но в мрачном молчании. Я догадался, что это семьи убитых девушек. Среди них было несколько рослых мужчин, и я был уверен, что все они вооружены. На площади легко могло дойти до кровопролития, а отсюда лишь шаг, чтобы беспорядки распространились на весь город.

— Ну и зрелище приготовил себе бургграф, — подумал я злорадно, однако же мне было неспокойно. Тем более, что Шпрингер пришёл в себя и стал звать офицеров стражи. Я заметил, что арбалетчики, стоящие на стенах, нацелились в толпу. Что-то следовало сделать, ибо бездействие властей могло подтолкнуть простонародье к волнениям. Но Линде лишь с остолбенением смотрел на то, что происходит, и я не думал, что он в состоянии что-либо предпринять. В связи с этим, ваш покорный слуга должен был взять дело в свои руки. Несмотря на отрицательное отношение ко всей этой достойной сожаления бестолковщине и горячее желание остаться в тени событий. Я встал. Но не успел даже звука издать, как всё заглушил крик Риты.

— Лукавый здесь! — крикнула она пронзительным голосом, который, наверное, мог бы разбивать бокалы. — Не дайте себя обмануть, честные люди! Смотрите! — Она подняла руку, и заходящее солнце просвечивало между её белых пальцев. — Лукавый сошёл и разорвал верёвку когтями. Вы чувствуете запах серы?! Толпа зашумела неуверенно, а некоторые из стоящих у помоста на коленях поднялись с них, нервно поглядывая вокруг, будто дьявол вот-вот появится прямо рядом с ними в клубах серного дыма.

— Я видел дьявола! — рявкнул мужчина, стоящий в той угрюмо поглядывающей группке горожан. — Он оборвал верёвку и улетел в небо!