— Понимаю, — примирительно сказал Иванов, но по лицу понял, что объяснение не удовлетворило.

— ...когда тебе наплевать... ты ведь уже не участвуешь в их игре... ясно?! Ты уходишь! Куда угодно, хоть на Луну. Ты ведь все по-настоящему понимаешь, и поэтому тебе наплевать. Вот в чем дело! Ты сам по себе, хотя они почему-то всегда должны быть рядом. Нет, я без них не могу. Куда денешься?! Одиночество не по мне. Только однажды обнаруживаешь, что тебя отвергают, а это уже никуда не годится, и тогда ты понимаешь, что по-настоящему стар!

— Здорово! — искренно сказал Иванов.

— У тебя большое сердце, — саркастически заметила Гд., отрывая голову от стойки.

— Здорово? — переспросил с недоверием, не обращая внимания на ее реплику. — Ха! Но при этом знаешь, что ты кретин!

Наверное, он регулярно это делал: заводил разговоры, чтобы посплетничать о самом себе. Что-то в нем было мазохистское, кроме неподвижных воспаленных глаз. Возможно, он так изучал этот мир и даже имел собственную точку зрения на мироздание и явно начитался философии здравого смысла. Несомненно, он подозревал что-то большее, чем выкладывал.

— Неплохо, — кивнул Иванов, — очень звучно.

— Но никогда не можешь обходиться без них! А это? — Он прихлопнул стаканом о стойку, и бармен оглянулся. — Самое верное. Как, старый друг, правда ведь?

— Правда, — кивнул Иванов. — Как собака...

— О! Потому что она не предает.

— Когда тебе хочется, — согласился Иванов.

— А потом... чем мы обязаны? Разве что только деторождением.

— Наверно... — сказал Иванов и оглянулся на кукольников.

Женщина в своей облегающей блузке походила на гусеницу.

Так можно согласиться со всем. Он напомнил ему мужа Гд., который умел впадать в мрачное уныние.

— Так он... — поспешила объяснить подружка и подергала Гд. за плечо.

— Я его не знаю, — отреклась она и снова положила голову на стойку.

— А... — понял Иванов. — Ну хорошо, что скажете?

Он сощурился и продекламировал:

— "Я одиночеством своим ни разу не объелся..."

У него был хорошо поставленный голос с правильной артикуляцией, только заплаканное лицо никак не вязалось с отсутствующим видом.

— Бродский? — спросил Иванов.

— Мандельштам... — Саксофонист даже бровью не повел. — Добавь, — попросил он бармена.

— Тоже мне маэстро! — через губу проронила Гд.

Без сомнения, она ревновала.

"Пожалуй, он завладел некоторой свободой, — подумал с интересом Иванову. — Ох!" — только и воскликнул он про себя, не веря. Но дела его с Гд. все равно были явно дрянь.

— Ну вот, видите, — заметил Иванов.

Музыкант отвернулся. Артисты исполнили свой номер и сорвали аплодисменты.

— Вы никогда не пользовались табаком не по назначению? — вдруг спросил саксофонист.

— Нет, конечно... — сказал Иванов. — Не помню...

— Так вот это... — не слушая, саксофонист потыкал в глаза, — чтобы не попасть в армию... Там... — помахал рукой в сторону зала, — должны были обойтись без меня.

— Обошлись? — спросил Иванов.

Саксофонист не ответил, он неотрывно смотрел на макушку Гд.

— Валяй дальше... — великодушно разрешила она, — расскажи, что с похмелья ты ничего не можешь.

Музыкант только дернул головой. Иванову даже показалось, что от досады он готов плюнуть на пол.

"Я тебе не противник", — чуть не подсказал он ему.

— Сплю, с кем хочу, — раздельно и намеренно зло произнесла Гд. одними губами.

Саксофонист перевел на него водянистые глаза и словно попросил сочувствия обиженными плечами.

— Тук-тук, — саркастически добавила Гд., подперев голову ладонью и взирая на них обоих с чувством раздражения. — Кто там? Сиди, сынок, я сама открою.

Вдобавок она хмыкнула. Это была ее любимая поговорка о смерти, и она безжалостно умела ею пользоваться.

— Смерть не то, что мы предполагаем, это удача... — жалко улыбаясь, произнес саксофонист. Что он мог еще ответить? Он даже невольно просил прощения за то, что был старым.

— Не обольщайся, — сказала она, устраиваясь удобнее, — ты мне давно надоел заумью.

— Хорошая погода, — заметил Иванов, отводя глаза от лица саксофониста.

В углу пили вино и водку. Оператор-толстяк с бицепсами штангиста был в центре внимания. В девяносто первом Иванов встречал его в Крыму в качестве махатмы, окруженного толпой зевак, и тогда — голубой тюрбан на голове — он пялился на его прекрасную Саскию. Иметь такое тело и пользоваться им по принципу зубочистки.