– Будешь, нет?

– А буду!

Достал рюмку, наполнил, подвинул жене. Она опрокинула спирт в кофе. Налил в чашку воды из-под крана и наполовину разбодяжил. Выпили не чокаясь. Взял краюшку черного, макнул в соль, зажевал.

– Пить мне запрещаешь? Так вот, назло тебе выпью.

– И выкатишься отсюда…

– Ого, как запела! И как ты, интересно, меня выкатишь?

– Найдется, кому помочь. – Твердо, с недобрым весельем глянула, и у него почему-то застучало сердце.

– Кому?

– Мало ли, – она колебала приподнятыми круглыми бровками. – Есть охотники…

Виктор взвился, растопырив пятерню, и через стол потянулся к лицу, бесконечно знакомому, с меленькой родинкой на нижнем веке, точно бы желая скомкать, сорвать, как маску.

Лена отпрянула, отскочила к окну, а он, моментально выдохшись, уже обвис ручищами.

В кухню заглянула Таня:

– Вы мне компьютер когда купите?

– Спроси у него, – Лена устремилась из кухни в прихожую и пробежала по ступеням в сад.

Виктор, будто очнувшись, рванул за ней, слыша за собой преследующее дыхание дочери.

Жена стояла у козьего загона, оглаживая занозистую стену. Он сделал несколько шагов и понял, что стоит в одних носках.

– Все играют, я одна без компьютера, – сетовала Таня с крыльца. – У вас получка была. Вы мне купите или нет?

– Нет больше нашей Аси… Нет больше Аси, зарезали Асю… Асю забудь! – говорила Лена напевно в такт поглаживаниям.

– Ты что, опьянела? – испугался Виктор.

Ощутил внезапно, что на нем не носки, а прилипшие листья и он, деревенея с пальцев ног, врастает в землю.

– Как зарезали? Кто зарезал? – Он услышал в Танином внезапно бойком голоске слезы и не стал оборачиваться. – То-то молока мне давно не давали.

– Это твой папа не захотел, чтобы она жила с нами!

– Я, что ли, ее резал? Мне ее разве не жалко? Лена, успокойся уже.

– Из-за тебя отдали. Тебе никого не жалко. Ой, ну разве ему до козы? Он великим делом занят, ждет, когда всех нас перережут.

– Великим делом! – Виктор пошел на нее, осторожно ступая. – Да, я великим делом занят!

– Как ты в такую шайку попал? Свезли убийц отовсюду, из горячих точек, из Абхазии, из Карабаха. Откуда еще, забыла.

– Это телевизор тебе врет. Там люди нормальные. А останется Ельцин – так и будем американской колонией.

– Ельцина народ выбирал, с ним ребята молодые, образованные. А ты что, по сталинским лагерям соскучился?

– Опять начала? – Виктор, продавив ворох листьев, попал ногой в вязкую слякоть, выдернулся, отекая холодной грязью. – Это они лагерь устроили в центре Москвы!

– Говорила мне Валя: у всех рыжих мозги навыворот!

– Ты и про Таню?

– Оставь меня! – Жена зажмурилась с такой гримасой, будто лицо ее сползает, как резиновое, пронеслась по касательной, взбежала крыльцом и скрылась в доме.

– Папа, ты в носках!

– Ничего, Танюша. Принеси новые. Ничего. – Он поднялся в дом. Зашел в ванную. – Ничего… – Помыл ноги. Заметил в зеркале, что морда совсем заросла. Вышел босиком в кухню. На табуретке дожидались большие шерстяные носки. Надел. Налил воды в чашку, смешал со спиртом, уселся, барски раздул ноздрю на солнце за окном. – Татьяна!

Подождал, собрался позвать снова, но дочь тихо вошла, вплелась изогнутым диковатым бледно-рыжим растением.

– Пап?

– Садись, посидим.

Виктор приложился к чашке, взял обломок черного хлеба, лиловый лепесток луковицы:

– День обалденный… Скажи, правда, хорошо, что мы не в Москве живем? Пойдешь за ворота – и чувствуешь себя простым. Как букашечка-таракашечка.

– Пап, положить тебе картошки?

– Валяй… Знаешь, простого послушаешь, любой – философ. Любой! – категорично рубанул ладонью. – Знаешь, кто жизнь понимает? Забулдыга, бомж…

– Бомж? – Таня хихикнула.

– Зря смеешься. Диоген тоже бомжом был. Слыхала такого?

– Читала про него.

– Много читаешь. Это ты в меня.

Он с аппетитом за минуту уплел картошку и таинственно улыбнулся.

– Ливани воды, – протянул чашку. – Ага, холодненькой.

– Ну, я пойду?

– Я к чему клоню. – Разбавив воду, взболтнул чашкой. – Сиди пока… Разговор не окончен. За тебя! Помнишь, ты спрашивала про смысл. Давно это было, козу мы доили, ты говоришь: “А для чего жить, если умрем?” Если спросила, значит, тебя этот вопрос волнует. Или волновал. Меня он не волнует, что ли? С детства! Я тогда виду не подал, как меня вопросик твой тронул. Я тебе тогда кое-как объяснил. Мол, без мечты никакому человеку нельзя. Ты бы и спросила меня: а какая твоя мечта, отец? Теперь спроси… Спроси, ну!