– Простите, можно обратиться? – Дымчатый подсел к нему ближе. – Я журналист, лицо нейтральное. Не для записи, для себя. Я одного не могу понять…

Усач не шевельнулся.

– Я одного не могу понять, – продолжил дымчатый как бы виновато, – зачем вы стреляли? Из гранатомета – зачем? Думали, сойдет?

Усач заерзал, точно вопрос задел за живое:

– Мы не стреляли. Это они сверху… гранату… светошумовую…

– Далось вам это Останкино…

– Приказ есть приказ.

– Правильно, что Останкино! – бросил Виктор, отрываясь от Олесиного пульса. – Это для них нервный узел!

– А для вас это что? Праздник непослушания?

– Почему? – не понял Виктор.

– Потому что потом бывает ата-та. Ремнем по голой заднице. Детский сад на выезде. – Дымчатый говорил увлеченно, очевидно, осмелев. – Вы же знаете: у Ельцина – силовики. Министр МВД Ерин. Он блокировал Белый дом, он разгонял ваши митинги. Теперь получите министра обороны Грачева. Армию получите. Сидели бы, не рыпались, изображали жертву. Авось чего-то и высидели бы. – Окурок резко черканул по асфальту.

– Мне всё равно, – сказал усач спокойно, всё так же тихо, как о давно определенном. – Если сейчас выживу, то вернусь в Дом Советов. Встану на Горбатом мостике. И никто меня оттуда не уберет – ни танки, ни самолеты.

– Как ваша фамилия? – На диктофоне загорелся зеленый огонек.

– Ермаков.

– Кто вы, откуда?

– Офицер, из Таллина, – усач равнодушно пожал плечами.

Через несколько минут, разбрасывая ярко-голубые всполохи, к ним прорвалась скорая и остановилась в нескольких метрах.

– Раненые есть? – крикнули из открытой двери.

– Есть! – откликнулись все.

Скорая развернулась, попятилась задом и подъехала вплотную, прикрытая грузовиком, правда, сейчас по ней не стреляли. Внутри горел свет, лежало тело, на полу была кровь.

Загрузили седого, Олеся забралась сама, опираясь на Виктора. Женщина в пуховом платке занесла ногу, влезая следом.

– Вы куда? – санитар мягко отодвинул ее. – Мест нет.

– “Эхо Москвы”, Союз журналистов, – дымчатый наскочил, распахнув корочку.

Усач угрожающе поднял автомат и пригласительно мотнул головой:

– Так, быстро все туда. Я сказал!

Подталкивая друг друга, они набились внутрь.

– Вы сделайте что-нибудь, – забормотал Виктор, удивляясь, какой санитар молодой, лет восемнадцати.

– Что мы можем в такой тесноте? Ща жгут наложим резиновый. – Тот посмотрел сквозь него и, подавшись вперед, надрывно, по-гусиному крикнул: – Склиф!

Несколько градин звонко ударили по капоту.

Человек с марлевой повязкой, закрывавшей половину лица и набухшей клюквенно-красным, отчаянно захохотал.

– Что это он? – тревожно спросил журналист.

Ему не ответили. Марля скрывала лоб, глаза и нос, был только рот, из которого рвался хохот, заливистый и дурной…

– Чего смешного? – спросил мальчонка с осуждением.

– Весельчак чертов, – добавила женщина в платке.

Усач хмуро поправил автомат между ног.

Человек хохотал от души, как будто пел, раскатисто и мощно, заглушая мигалку и выстрелы.

– В голову попало, бывает, – санитар наклонился, рукавом халата вытер пену с перекошенного прыгающего рта. Хохот вдруг оборвался.

– Держись! – сказал Виктор, гладя Олесины темные волосы. – Мы найдемся! Мы скоро встретимся! Ты очень смелая! Очень!

По крыше лязгнуло, и все инстинктивно пригнулись.

– Королёва проехали? – осведомился усач. – Королёва, говорю, проехали? Тормози! – громко скомандовал он. – Тормози! – Скорая остановилась. – Ну, я пошел.

Виктор бережно передал Олесю санитару, поцеловал ее и, крикнув: “Я к тебе в больницу приеду!” – выпрыгнул из машины. За ним мальчонка, бородач, журналист, и лишь женщина в мохнатом платке решила уехать подальше.

Виктор не знал для чего, но, как и все, потопал обратно – в сторону выстрелов.

Через минуту он спохватился: наверно, нужно было сопроводить Олесю до Склифа.

Люди стояли группками или шли – из Останкино и в Останкино. Ему попался старик, который, шаркая и горбясь, брел оттуда, придерживая правой рукой перебитую левую.

На обочине стоял черный мерс, из открытого окна донесся лихой голос:

– Братва, ментов валят! Погнали за стволами!

Когда, растеряв спутников, Виктор вернулся к телецентру, там лупили уже из второго здания, где сегодня всё начиналось, на что щедрее стали палить из здания напротив.

В роще, за которой, чуть посеребренная прожектором, скользко мерцала башня, просматривалась толпа. Виктор свернул туда, где было темно, гудели голоса, кто-то спорил, и сразу попал в кружок парней; тут же на палых листьях стояли бутылки с длинными светлыми кляпами.