– Лена!

– Костя!

– Лена, ты совсем не изменилась!

Он не был таким подтянутым, как раньше, освободился от черной полоски усов, и только черноплодные навыкате глаза были прежними, это она поняла даже в темени. Они заговорили наперебой, жарко, словно не было между ними ничего плохого, да и встретились не за баррикадой, а посреди обычной жизни.

– Был женат, разбежались, детей нет. Из школы уволился давным-давно. Работаю в фирме, в службе безопасности. С “Щукинской” переехал, здесь живу, неподалеку. Зато, видишь, собачек люблю по-прежнему… А ты, ты как, Лена?

– Муж, дочка, живу за городом.

– Лена, сколько же мы не виделись?

– Лет пятнадцать, наверно. Или больше? Нет, вру, больше. Последний раз, я помню, в лифте ехали. Я беременной уже была, а дочке моей сейчас пятнадцать.

– Невероятно!

– А я слышу, голос знакомый. Думаю: ты, не ты… – Овчарка придирчиво обнюхивала ее колени.

– Не бойся, Джим не тронет. Я тебя вспоминал… Часто. Правда, Лена. Я ведь виноват…

– Забудь. В совке жили. Ох, над чем мы тогда убивались! Нынешняя молодежь и не поймет, о чем это.

Они встали в небольшую, но быстро растущую очередь за бургерами и спрайтом, которые доставил близкий “Макдоналдс”. В руки выдавали по свертку и бумажному стакану.

– Лена, – черные буравчики глаз впились в нее не моргая, – как бы я хотел вернуть то время. Я бы тебя ни за что не отпустил… – его язык вырвался на волю и облизнул там, где когда-то чернела щеточка усов.

– Берегись желаний, – сказала шутливо.

– Почему это?

– А вдруг то время вернется.

– Не вернется. Мы их умоем!

Внезапно где-то рядом зарыдала гармонь и кто-то запел, весело и ясно:

Это был старичок, который пристроился возле девушек, выдававших поесть и попить.

– Сам придумал, – отвечал он окружившим, довольно кланяясь, а потом, выкатив грудь колесом, снова затерзал меха:

Вдоль очереди проворно семенила маленькая бабулька. В неярком свете окон и фонарей Лена с удивлением увидела, что на плече у нее обвис большой мятый красный флаг, и тут же услышала ее захлебывающийся вопль:

– Убийцы!

– Вот гнида, – сказал Костя, аппетитно жуя.

– Убийцы! Убийцы поганые! Убийцы!

Ее начали пихать, дергать за флаг: “Вали отсюда!”, “Всю жизнь стучала!”, пес лаял, а она, вся напрягаясь под ветхим плащом, упрямо кричала с мокрым восторгом:

– Убийцы!

– Вывести надо, – сказала Лена.

Старик, положив среди свертков гармонь, рванул зна-меносице навстречу, протянув руки, словно приглашая на танец, и вдруг ударил ботинком в живот. Та, не теряясь, огрела его древком по голове. Вокруг них завертелось людское месиво, которое быстро начало перемещаться к баррикаде, и некоторое время до Лены доносился вопль, заглушавший всё остальное.

Кто-то сделал радиоприемник громче:

– Осада Останкино продолжается. Боевикам удалось поджечь технический центр АСК-3. Начавшийся пожар угрожает жизни находящихся в здании защитников и журналистов.

Слепя фарами, сквозь толпу проехала вереница черных машин и скрылась в воротах.

– Автобус в Останкино, – раздался юношеский бойкий голос. – Собираем автобус – Останкино защищать.

– Может, в Останкино? – спросила Лена растерянно.

– Ты в своем уме? Хочешь, чтоб убили? – спросил вместо ответа Костя.

– Там люди нужны, – отозвался юноша убежденно.

– Постоим, посмотрим, – сказала Лена.

– Там стреляют, – сказал Костя. – И я с собакой! С собакой я! С собакой в автобус нельзя.

– Хоть с крокодилом, – возразил юноша. – Теперь законы военного времени.

– Нет, я поеду, Раечка, я поеду, – донеслось до Лены робкое и вздрагивающее. – Сидят они там, бедные, горят. А мы их, получается, бросили. Даже в сторонке постоять не можем.

– И я поеду, Елка! – одобрил немолодо поскрипывающий решительный голос. – Эти-то мерзавцы не струсили, все туда.

– Автобус в Останкино! – юношеский голос стал звонче и требовательнее. – Кто в Останкино?

– Я поеду, – Лена, не выдержав, потянулась в темноту.