Командование 2-й танковой армии запросило у Рокоссовского подкреплений, полагая, что больше у немцев резервов нет, а дорога на Варшаву практически открыта. Рокоссовский подкреплений не дал и предпочел вывести потрепанную танковую армию из боя. На Прагу была перенацелена 47-я армия, наступавшая от Седлеца.

Вплоть до 6 августа танкисты 2-й танковой армии отражали немецкий контрудар. Им удалось взять Окунев и Минск-Мазовецкий, но наступление окончательно выдохлось. К 31 июля советская 2-я танковая армия, насчитывавшая к началу Люблинско-Варшавской операции 810 танков и САУ, безвозвратно потеряла 130 машин, 582 человека убитыми и 1581 ранеными. 23 июля в Люблине был тяжело ранен ее командующий генерал-лейтенант С. И. Богданов. Он ехал на бронетранспортере за своими танками по северной окраине города, и пуля немецкого снайпера раздробила ему плечевую кость. В командование вступил начальник штаба армии генерал А. И. Радзиевский.

Строго говоря, потери были большие, но не катастрофические, и армия пока еще сохраняла боеспособность. Всего до конца сражения за Варшаву 2-я танковая армия безвозвратно потеряла 989 танков и САУ, полностью истощив свои силы.

31 июля войска правого фланга 1-го Белорусского фронта завязали бои на ближних подступах к Праге, а войска левого фланга форсировали Вислу южнее Варшавы и захватили плацдармы в районах городов Магнушева и Пулавы. Тем временем еще более важные события, непосредственно касавшиеся судьбы Польши, происходили на политическом фронте. В тот же день Молотов принял премьера польского правительства в изгнании и лидера Крестьянской партии Станислава Миколайчика. Они беседовали полчаса. Судя по стенограмме беседы, Миколайчик заявил, что «польское правительство осуществляет сейчас накопление сил для содействия в решающий момент советским войскам в их борьбе с немцами. План действий поляков разработан польским правительством вместе с генералом Табором, прибывшим недавно из Польши, и предложен английскому правительству с просьбой передать его советскому правительству. Еще в октябре прошлого года все вооруженные силы Польши получили приказ о том, чтобы они вели борьбу совместно с советскими вооруженными силами». Польский премьер тщетно пытался убедить Молотова, что в польском правительстве нет партий, враждебно настроенных к Советскому Союзу. Он стремился обсуждать проблемы Польши с советским правительством, но Молотов настаивал, что эти вопросы лондонские поляки должны обсуждать с Польским комитетом национального освобождения.

Миколайчик сообщил Молотову, что «польское правительство обдумывало план генерального восстания в Варшаве и хотело бы просить советское правительство о бомбардировке аэродромов около Варшавы».

На это Молотов самоуверенно заметил, что Красной армии «до Варшавы осталось всего лишь около десяти километров».

На этих переговорах Миколайчик дал ясно понять Молотову, что считает ПКНО советской марионеткой и предпочитает обсуждать принципиальные вопросы о политическом будущем Польши с ее хозяином — советским правительством. Молотов же настаивал, что вопросы, связанные с Польшей, Миколайчик должен обсуждать с ПКНО, то есть фактически признать эту просоветскую структуру и подчиниться ей. Советский нарком не выразил никакой заинтересованности в восстании в Варшаве, руководимом АК. Миколайчик не сказал ему, что генерал Бур-Комаровский уже с 25 июля привел все силы своей армии в Варшаве в состояние готовности к восстанию. Молотов явно надеялся, что Красная армия сможет занять Варшаву и без помощи повстанцев и вообще до того, как начнется восстание.

31 июля Рокоссовский донес в Генштаб о трудностях со снабжением горючим: «Постоянный отрыв войск от баз снабжения из-за отставания восстановления железных дорог создает трудности в снабжении горючим. Для смягчения этого и получения возможности подавать горючее через Вислу, прошу распоряжения на срочное сформирование батальона по перекачке горючего, дав этому батальону имеющийся в распоряжении УСГ КА импортный бензотрубопровод с перекачивающими средствами и оборудованием. Батальон необходимо срочно подать по железной дороге на Люблин».

Действительно, узким местом оставалось снабжение горючим. Начальник тыла 1-го Белорусского фронта Н. А. Антипенко вспоминал: «В ходе Белорусской операции снабжение горючим было порой настолько плохим, что его приходилось выдавать армиям микродозами — по 30–40 тонн при потребности в 300–400 тонн. Не число автомашин, а количество горючего было причиной перебоев в подаче войскам боеприпасов и другого боевого имущества… Наш фронт израсходовал более 100 тысяч тонн горючего, или около 170 поездов. Он мог бы по своей оснащенности техникой израсходовать гораздо больше, и наступательная операция от этого только бы выиграла».

Нехватка горючего сковывала действия советских танковых соединений и авиации, не позволяя Красной армии в полной мере использовать свое подавляющее преимущество в людях и технике. Это преимущество несколько уменьшилось со времени сражений в Белоруссии из-за больших советских потерь, но все равно оставалось значительным.

В ночь на 1 августа при форсировании Вислы потерпела неудачу 1-я армия Войска польского. На правый берег удалось переправиться примерно четырем батальонам, но удержать плацдарм они не смогли. Причины неудачи были как в недостатке переправочных средств, так и в необстрелянности и неопытности только что мобилизованных молодых польских солдат.

В Варшаве оставалась сестра Рокоссовского Хелена, которая не знала, что ее родной брат командует советскими войсками, приближающимися к городу. Она вспоминала: «Уже перед самым Варшавским восстанием кто-то показал мне листовку, в которой говорилось, что Рокоссовский ведет свои войска на Запад. Я не отдавала себе отчета в том, насколько наша фамилия ненавистна немцам. Убедилась же в этом во время восстания. Во двор дома по ул. Сенаторской, 31, где мы работали, ворвались немцы. В этот момент одна из моих соседок позвала меня по фамилии. Это услышал немецкий офицер. Он подбежал ко мне и, выкрикивая — вместе с проклятиями — „Рокоссовска“, „Рокоссовска“, — рукоятью пистолета ударил меня по голове. Я упала. От неминуемой смерти спасла меня оказавшаяся рядом санитарка, которая вытащила из моей сумочки „ауссвайс“ на вымышленную фамилию и, пользуясь знанием немецкого языка, показала его фашисту и объяснила, что ему просто послышалось. Реакция этого гитлеровца на фамилию „Рокоссовский“ сильно удивила меня. В голове не умещалось, что наш Костик, которого я помнила молодым худеньким солдатиком, любимый брат, любимец семьи, доброжелательный и такой родной, мог стать таким известным и грозным человеком».

1 августа в 17.00 началось Варшавское восстание. В Москве в этот день распространились слухи о том, что 9 или 10 августа войска Рокоссовского возьмут Варшаву. Польская столица в самом деле была основной целью наступления 1-го Белорусского фронта, ибо она лежала на кратчайшем пути к центру Германии. Назначенный начальником Генштаба сухопутных войск после подавления заговора 20 июля генерал-полковник Хайнц Гудериан полагал, что советские войска постараются занять Варшаву еще в первую неделю августа. Немецкий гарнизон города составлял всего 15 тысяч человек, включая чиновников. На моральном состоянии немцев болезненно отразилась катастрофа группы армий «Центр» в Белоруссии. В городе находилось около 40 тысяч бойцов Армии крайовой и около двух тысяч бойцов просоветской Армии людовой. Соотношение их численности примерно отражало степень влияния коммунистических и некоммунистических сил в Польше.