Практически в этот день, 3 августа, и была решена судьба Варшавского восстания. Решена она была довольно зловещей сталинской фразой: «Дай бог, чтобы это было так» в ответ на предположение Миколайчика, что Варшава вскоре будет освобождена. В этот момент Иосиф Виссарионович твердо решил: Красная армия варшавским повстанцам помогать не будет. Он, как кажется, искренне недооценивал боевые возможности Армии крайовой, веря донесениям советских партизан и разведчиков о том, что «аковцы» не представляют серьезной силы. И Сталин верил, что немцам быстро удастся подавить восстание, после чего Красная армия сможет спокойно возобновить наступление и быстро занять Варшаву, а там и Берлин недалеко. Поэтому 5 августа он писал Черчиллю: «Думаю, что сообщенная Вам информация поляков сильно преувеличена и не внушает доверия. К такому выводу можно прийти хотя бы на том основании, что поляки-эмигранты уже приписали себе чуть ли не взятие Вильно какими-то частями Краевой Армии и даже объявили об этом по радио. Но это, конечно, не соответствует действительности ни в коей мере. Краевая Армия поляков состоит из нескольких отрядов, которые неправильно называются дивизиями. У них нет ни артиллерии, ни авиации, ни танков. Я не представляю, как подобные отряды могут взять Варшаву, на оборону которой немцы выставили четыре танковые дивизии, в том числе дивизию „Герман Геринг“».

Похоже, Сталин искренне верил, что за годы войны Польша полевела и теперь ПКНО действительно представляет большинство польского народа. Хотя и польским левым он никогда до конца не доверял, как, впрочем, не доверял никому.

На самом деле после начала Второй мировой войны влияние левых в Польше, представленных коммунистами и близкими к ним группами, скорее упало. Они в польском общественном мнении стойко ассоциировались с Советским Союзом, а советский престиж после оккупации Красной армией восточных польских воеводств и расстрела в Катыни (мало кто в Польше сомневался, что это советских рук дело) существенно упал. И само восстание в Варшаве продемонстрировало, что польское общество скорее поддерживает лондонское правительство в изгнании и Армию крайову, которой вынуждены были подчиниться и коммунистические отряды. Да и оружия у «аковцев» все-таки оказалось побольше, чем думал Сталин, иначе бы они не продержались в Варшаве целых два месяца. На столь длительное сопротивление повстанцев Сталин никак не рассчитывал, и оно очень скоро поставило перед ним ряд новых политических и стратегических проблем.

Когда Сталин говорил Миколайчику о своем стремлении считаться с интересами и чувствами народов (дескать, украинцы и литовцы обидятся, если Львов и Вильно останутся польскими), это была чистая демагогия. Никакого народного волеизъявления Сталин никогда не допускал. Части Красной армии и НКВД уже вели напряженные бои с Украинской повстанческой армией, население Западной Украины рассматривалось как враждебное советскому строю, и его требовалось «умиротворить». Столь же долго пришлось сражаться советским войскам с литовскими партизанами — сторонниками независимости. А когда Сталин обещал полякам силезский уголь и нефтехимию, он забыл уточнить, что то и другое придется поставлять исключительно в СССР, причем по весьма дешевой цене.

Любопытно, что Сталин, говоря Миколайчику о новых силах и политических деятелях, будто бы появившихся за годы войны в Польше, сравнил их с плеядой молодых генералов и маршалов, появившихся в годы войны в Красной армии. Посмотрим, кто вошел в этот список и в каком порядке: Рокоссовский, Черняховский, Конев, Еременко, Баграмян. Весьма показательно отсутствие в этом списке Жукова. Очевидно, Георгия Константиновича Сталин не считал молодым полководцем, выдвинувшимся в Великую Отечественную, хотя Жуков на самом деле был на два года младше Рокоссовского (Сталин, впрочем, считал, что они одногодки). У Жукова, правда, уже был за плечами Халхин-Гол. Не исключено, что Иосиф Виссарионович уже тогда был встревожен непомерными амбициями и тщеславием Жукова и думал, как бы его после окончания войны слегка окоротить. Хотя все равно назначил его командующим главным фронтом, нацеленным на Берлин, и доверил принимать Парад Победы. Но из новых полководцев Рокоссовский пользовался наибольшей симпатией и уважением Сталина, поэтому вождь и поставил его на первое место в списке.

Продолжение советского наступления в тот момент, несомненно, привело бы к краху немецкой обороны на Висле. Немецкий генерал Курт Типпельскирх признавался: «Вначале успехи польских повстанцев были ошеломляющими: большинство немецких военных и гражданских учреждений, находившихся в этом крупном городе, были отрезаны от внешнего мира; вокзалы заняты повстанцами, располагавшими минометами, 20-миллиметровыми зенитными пушками и противотанковыми средствами (по большей части захваченными у немцев. — Б. С.); магистрали города блокированы. Лишь мосты через Вислу удалось удержать. Если бы русские продолжали атаковать предмостное укрепление, положение немецких войск в городе стало бы безнадежным». Но политические соображения снова оказались для Сталина важнее военных.

8 августа в письме Черчиллю Сталин так суммировал впечатления от встречи с Миколайчиком:

Вряд ли Сталин всерьез рассчитывал, что лондонских поляков удастся заставить вступить в союз с советскими ставленниками, но Черчилля надо было постараться убедить в том, что есть серьезные шансы для такого объединения. В итоге всё ограничилось тем, что сам Миколайчик в конце 1944 года присоединился к ПКНО, получив посты вице-премьера и министра земледелия, но без каких-либо реальных полномочий. В 1947 году ему пришлось бежать за границу из-за угрозы ареста.

5 августа 1944 года штаб 2-й танковой армии доносил в штаб Рокоссовского о немецком контрнаступлении: