Опер уголовного розыска «влез» в дела, которые ему предлагали просто закрыть, как закрываются сотни дел за невозможностью довести расследование до конца. И не такой был Ахмат принципиальный человек – он вырос в среде, где закон привыкли считать своим собственным орудием, а не принадлежностью справедливости, чтобы поступать сугубо в соответствии «с буквой». Он принадлежал к сильному и уважаемому тейпу, чувствовал за спиной поддержку многих родственников. И договариваться с ним следовало по-хорошему, как это делается обычно. Пришли бы в гости, принесли бы подарок, поговорили, обсудили бы положение. Глядишь, что-то и пошло бы не совсем так. С ним же поступили, как с безвестным мальчиком. Почти в центре города, на глазах у всех прохожих, заблокировали на дороге его машину, подошли, открыли дверцу и жестко предупредили.

– Ты суешься в дела, которые тебя мало касаются... Если они коснутся тебя напрямую, будет уже поздно. Запомни, Умар Ажигов не любит повторять дважды...

И Умар хлопнул дверцей, придавив Ахмату ногу.

Такого отношения к себе он перенести не мог просто из мужской природной гордости горца. Было бы оружие с собой, он начал бы стрелять сразу, невзирая на неравенство сил. Но пистолет остался в служебном сейфе. И потому капитан Текилов сразу сообщил на посты номера машин. Одну из них расстреляли на выезде из города. Вторую нашли брошенной в самой Назрани.

Умар Ажигов пропал без следа.

Те два дела, из-за которых так обострилась ситуация, касались похищений молодых женщин, вдов ваххабитов, из родных домов в соседних селах. Текилов уже вышел на след организатора похищений. А тут этот организатор сам в Назрань пожаловал и не побоялся того, что находится в федеральном розыске. И даже пожелал с опером поговорить принародно. Так Умар сам обрезал пути к мирному соглашению.

Развязка произошла через неделю, когда Ахмат со следственной бригадой возвращался с места преступления в близком к Назрани районном центре. Дорогу перекрыл грузовик. Вышли люди с автоматами и расстреляли милицейский «уазик». Текилова сочли мертвым – две пули в грудь на уровне сердца. И почти не дышал. Оказалось, он выжил единственный из всех, кто находился в «уазике». Но только когда вышел из больницы, ему сообщили, что одновременно с расстрелом похитили его жену. Тело жены, истерзанное и поруганное, нашли через три дня.

Дом был пуст, хотя там остались еще дети. Он все равно казался пустым. И тихим, потому что в нем поселился страх. Не вполне еще оправившись от ран, Ахмат весь день и вечер не вставал с кресла – строил планы самого страшного мщения. А ночью ему телефонным звонком пообещали новую очередь в грудь и обязательный контрольный выстрел в голову.

– Я мог бы тебя убить прямо сейчас. Но я сейчас развлекаюсь с женщинами, как развлекался недавно с твоей женой. Она мне не понравилась. Совсем не интересная в постели. Я отдал ее своим охранникам. Если моим сегодняшним женщинам вдруг захочется посмотреть на красивое зрелище, я приеду к тебе и перестреляю всех в доме. А может быть, и не приеду. Мне просто лень с подушек подниматься ради тебя. Но ты все равно жди. Когда у меня будет подходящее настроение... – сказал Умар.

Это значило, что не сегодня, не завтра, не послезавтра, не через месяц... А может быть, и сегодня, и завтра, и послезавтра, и через месяц. Живи и бойся каждую минуту, что тебя застрелят. Ажигов оказался опытным палачом-психологом, и Ахмат оценил его изощренность по достоинству.

Ахмат через родственников стал выяснять ситуацию. До самого Умара добраться невозможно. Басаев его так просто не отдаст. Воевать с Басаевым глупо. Нет таких сил у Ахмата. Проводить облавы на дорогах, чтобы выцепить Умара Ажигова – не ту должность занимает капитан, чтобы ради него начинали долговременную и широкомасштабную операцию с привлечением федеральных сил. Но и постоянно жить, ожидая смерти, – нервов на это не хватит... Он позвонил отцу...

Состоялся семейный совет. Решено было ради безопасности отправить троих детей Ахмата к брату в Лондон. Пусть там учатся, получают европейское образование. И долго не могли прийти к решению, как самому капитану себя вести. Вопрос решил он сам.

– Есть у меня возможность достать Умара здесь?

– Нет.

– У Умара есть возможность достать меня здесь?

– Есть.

– Чем занимается Умар у Басаева? Готовит теракты для Москвы. Я поехал жить в Москву. Он туда сам приедет... Там и встретимся...

С ним согласились. Это не бегство, это – ловушка, построенная вполне в национальном духе. Кто умеет ждать долго, тот умеет бить больнее.

Так и оказался Ахмат Текилов в столице. Отцовские деньги помогли ему осесть прочно и приобрести необходимый вес и среди ингушей, и среди чеченцев.

Большой красного кирпича особняк земляка-ингуша в подмосковном поселке стал штабом, куда стекались сведения, пока не слишком богатые. Но тейп Текиловых полностью включился в работу, подчиняясь указаниям старейшины, и другие ингуши не хотели отказать им в просьбе. Не только московские представители тейпа включились в поиск, но и там, дома, многие занялись активной работой, собирая сведения об Ажигове. Выскочка Умар, хотя носит известную в Ингушетии фамилию, никакого отношения к тейпу Ажиговых не имеет, и вообще он ичкериец из какого-то мелкого, малозначительного высокогорного тейпа. И уже пришла пора восстановить справедливость. По сути дела, многие ингуши, поддерживая Текиловых, противопоставили себя произволу, нарушающему законы адата. Ни Ажигов, ни даже Басаев не имеют права ставить свои условия ингушам и отнимать по своему желанию ингушских жен. За это может быть только одно наказание – смерть. Одновременно никто не поставил под сомнение право боевиков вести войну. Но лучше, если они будут делать это там, у себя дома, и не задевая при этом ни чести, не деловых интересов ингушей.

Ахмат приехал в этот дом на «Рейнглере», просигналил у ворот, и уже по тому, что ворота ему открыл человек, вооруженный автоматом, понял, что нечто изменилось в обстановке. Во дворе ходило еще несколько человек с автоматами, уважительно здороваясь с Ахматом.

Увидев в окно знакомую машину, хозяин вышел на крыльцо.

– Я собрал своих людей тебе в помощь. Мы поймаем этого мальчишку Умара! – Хозяин, сам престарелый, но сохранивший гордый дух, готов, казалось, прицепить к поясу шашку и начать притоптывать в воинственном горском танце.