— Это совпадает с тем, что я слышала от тех, кто когда-то сражался с ним, — добавила Элиссанадрин.

— Ты мог пойти на спор в какой угодно храм, почему же из всей галактики ты выбрал храм Кенайната? — спросил Корландриль.

— Не могу это обосновать, — ответил Архулеш, слегка пожав плечами, и нахмурился. — Он суровый начальник. Я говорил с воинами из других храмов, они тренируются вдвое меньше, чем мы.

— По мне, так лучше быть сверхтренированным, чем недотренированным, — сказала Элиссанадрин. — В бою, по крайней мере.

— Да, в бою — может быть, но мы носим наши боевые маски лишь такую малую долю жизни, что это кажется растратой времени.

— Он — серьезный, и мне это нравится, — заявил Корландриль. — Возьми, к примеру, Аранарху. Он кажется слишком нетерпеливым. Не думаю, что я мог бы доверять ему.

— Он был некогда Смертельной Тенью, — тихо сообщил Архулеш. — Я говорил с Аранархой несколько раз и думаю, что он слегка обижен на старого экзарха. Он не может уйти с Пути, посвященного кровавому служению Кхаину, но где-то в глубине души он злится на Кенайната за то, что тот позволил ему попасть в эту ловушку.

— Думаю, это в большей степени проявление его судьбы, нежели какой-то злой умысел со стороны Кенайната, — заметила Элиссанадрин. — Так или иначе, некоторые по прошествии значительного времени становятся страстными любителями сражений, и это так же обязательно, как провидец с течением времени обращается в кристалл. Если бы никто не становился экзархами, кто бы тренировал поколения будущего?

Корландриль поразмыслил над услышанным, пытаясь представить вселенную без прикосновения Кхаина. Остальные продолжали разговор, но он не слышал их слов. Он рисовал Алайток, свободный от кровопролития, свободный от железной твари в сердце, от пульсирующей кровавой яростью частицы Кхаина, живущей в каждом эльдаре и до времени спящей в центре мира-корабля.

Затем он представил Алайток захваченным — возможно, орками или, быть может, людьми, либо какой-то другой молодой расой. Без Кхаина, без войны, эльдары были бы беззащитны. Мало что осталось — лишь крупицы — от их великой цивилизации. Не будь у них гнева и ненависти, их бы стерли с лица галактики.

— Это мечта без надежды, — сказал он наконец. — Мир лишь иллюзия, отсутствие — на мгновение — вооруженного конфликта. Мы живем в век кровавой войны, в которой случаются паузы, пока Кхаин переводит дыхание. Думаю, я теперь немного лучше понимаю Кенайната. Правильно желать, чтобы вселенная была другой, но глупо полагать, что она когда-нибудь такой будет.

— Видишь? — осклабился Архулеш. — Ты теперь воин, и боишься будущего, в котором тебе больше не будет места.

— Все меняется, — сказала Элиссанадрин. — Тебе следует поучиться у твоего целителя: в душе всегда должно быть место надежде.

— Все меняется, и тем не менее ничего не изменяется, — провозгласил Корландриль, которого захлестнуло философское настроение. — Мы знаем, что все происходит циклично. Звезда превращается в космическую пыль, чтобы стать другой звездой. Война становится миром, чтобы стать другой войной. Жизнь становится смертью…

— …которая становится жизнью? — вставил Архулеш. — Надеюсь, ты не имеешь в виду мою душу, которая будет блуждать по Бесконечному Круговороту, когда это прекрасное, но хрупкое тело, в конце концов, погибнет. Ведь это не жизнь, не так ли?

У Корландриля не было ответа. Он не вполне понимал, что же именно хотел сказать, и, вновь обдумав свои слова, так и не восстановил в памяти то мгновенное озарение, которое, как ему казалось, его посетило.

— Мы — воины, и наши смерти могут принести жизнь другим воинам и тем, кого мы защищаем на Алайтоке, — высказалась Элиссанадрин.

— Не думаю, что я пришел к такому выводу, — заметил Корландриль. Потянувшись, он встал. — На том, наверное, сейчас и остановимся.

Пересекая Полумесяц Зарождающихся Столетий, Корландриль почувствовал на себе взгляд и, обернувшись, увидел, что Бехарет пристально смотрит в его направлении. Жалящий Скорпион, не пытаясь скрыть своего интереса, поднял кубок в бессловесном тосте. Корландриль неуверенно помахал в ответ и поспешил к выходу, чувствуя себя несколько не в своей тарелке из-за внимания молчаливого воина.

Жизнь шла своим чередом. Корландриль тренировался и участвовал в поединках, а пребывая вне храма, старался посещать те места, куда любил часто наведываться прежде: летать на аэрокаре над бурными морями Купола Бесконечных Солнц, взбираться по горным тропинкам Вечного Шпиля, плавать в свободном от силы тяжести Роднике Завтрашних Печалей.

Он также лепил, перейдя от своего кумира Иши к портретам товарищей по храму, которые им же и подарил, всем, кроме Кенайната, сущность которого ему никак не удавалось передать в психоглине. Некоторое время он носился с мыслью погружения в грезы, но так и не решился выбрать партнера для этого, прекрасно понимая, в какие темные места могут завести его такие мемо-путешествия. Он даже встретился несколько раз с Соаретом, хотя и не в палатах исцеления. Они прогуливались по песчаным берегам, опоясывающим круглое Море Восстановления, и говорили обо всем, кроме раны Корландриля и целительстве Соарета.