Я не знала, верю ли я в Бога. Или вера в Бога только одна из разновидностей игры в куклы? Разве мы не верим, он любит нас такими, какими мы есть, лишь потому, что он не в состоянии это опровергнуть? Разве не сами мы наделяем его любовью к нам, вечной заботой о нас? Или он стал для нас безмолвным мертвецом на кресте именно потому, что знал - мы умеем любить только так?

Я даже не заметила, что Андрей умер… Я даже не заплакала! Живой или мертвый, он был для меня только предметом. Все это время он был для меня ленточкой в руках танцовщицы, призванной оттенить мою пляску. Расследуя его смерть, я успела понять всю свою жизнь, но так и не поняла… Андрей умер. Он мертв.

Я стояла, изо всех сил пытаясь понять это, ощутить разрывающую боль внутри живота, почувствовать дрожанье в груди и заплакать. Но не могла. Я не знала, каким он был живым. Я не могла сказать, есть ли у него шрам на руке или в низу живота от аппендицита. Я б не заметила, если б он был…

Кем он был?

Балаболкой и бабником, с которым можно беззаботно переспать и поговорить ни о чем? Отчаянно влюбленным, готовым мчаться ко мне, сломав карьеру на взлете? Человеком, намеревавшимся весело проводить со мной четыре дня в месяц?

Я никогда не узнаю. Я могу только придумать. Я не хочу знать, любил ли он меня. Не хочу себе лгать. Я знаю одно: его нет. И узнаю, кто убил его. Потому что это единственное, что я могу сделать без лжи. Без самообмана.

«И еще потому, что это намного удобней - не знать?» - усмехнулся Игнатий Сирень.

Или это подумала я?

Игнатий всегда заставлял нас копать до конца, даже если в конце не маячило ничего хорошего. Даже если ты уже приготовилась встать в красивую позу и сказать: «Не хочу врать», чтоб соврать и… скрыть имя убийцы.

Если Андрей - неизвестный, настоящий Андрей - любил меня и Доброхотов знал об этом… Если Андрей знал, что я целовалась с ним - целовалась вразнос, целовалась так, что, между первым и тридцатым фонарем эскалатора, мы успели расстегнуть друг на друге все, что расстегивалось, и проделать все, что позволяла одежда…

Я сразу забыла об этом. Мне было все равно - заниматься с ним петтингом или орать хором песни. В моем жанре секс не значил вообще ничего.

Но если Андрею не было все равно? И Доброхотов сказал ему это?

Я быстро перекрутила кассету назад.

«Слушай, а давай ты уговоришь его остаться здесь».

Я не слышала!

«Л ты уговоришь его?»

Я не слышала!

«А хочешь, я тогда сам поговорю с ним?»

Ни тогда, ни теперь я не услышала его шантажа! Я слушала лишь себя, думала лишь о себе. Тогда - о желании покончить с собой, теперь - о новорожденном желании жить.

«Иди говори…»

«Как скажешь, как скажешь».– Он захихикал вибрирующим, водевильным смехом.

Водевиль. Все верно!

Злодеи водевилей редко убивали - но постоянно пакостили, не сильно задумываясь над смыслом содеянного. Не удалось соблазнить, не удалось уговорить - не беда. Можно пойти и рассказать Андрею о нашем развеселом катанье в метро.

У меня задрожали руки - от предплечий до кончиков пальцев.

Я всегда считала, что Андрей неспособен покончить с собой, равно как неспособен любить. Но если он был способен?… И Женя был прав. Если Андрей поставил жизнь на меня… Кто убил его?

Я. Потому что всегда относилась к нему, только как к вещи.

Я увидела себя глазами Жени. Я стояла, взирая сама на себя с парализующим ужасом. Чудовищное, зацикленное на себе существо, для которого чужие судьбы - спектакли, из коих нужно сделать обязательный вывод и применить его…

«Неужели ты правда не знала, что он любит тебя?»

Любил? Кто убил?
– слились в единый вопрос.

Если он любил меня, то это моя пьеса. Я - ее тайный автор.

Андрея убила я.

Орас…ему померещилось, что он ее любит. Он спит и во сне страдает. Надо столкнуть его с небес на землю. Изабелла. А если он от этого умрет? Жан Ануй. «Приглашения в замок»

Я все еще держала в руке свой дневник, и все городские скамейки все еще были в моем распоряжении.