Иногда он бунтовал. Хотел вернуться к работе. Но на беду он нанял для своей конторы по продаже недвижимости такого толкового управляющего, что даже при самом искреннем старании обнаружить какие-нибудь неточности в книгах или корреспонденции не мог найти себе дела в конторе больше, чем на два часа в день. Он жаждал уволить управляющего, но миссис Дьюк была против. Она наслаждалась тем, что в ее распоряжении муж-рантье.

Богатым женщинам светская жизнь Вернона предлагает куда больше развлечений, чем мужчинам, ибо бедняков мы всегда имеем с собой, [9] а господь-бог для того и создал бедняков, чтобы мы, высшие классы, могли получать удовольствие, изучая их, простирая им руку помощи и рассказывая на званых обедах, какие мы сердобольные. Бедным это не очень нравится. От них не дождешься благодарности. Они бы предпочли сами быть на нашем месте. Но если держать их в узде, они не выйдут из-под нашей опеки и будут служить для нас неплохой забавой в течение долгих лет.

Остатки энергии, некогда увлекавшей миссис Дьюк в девственные леса, низвергались теперь на головы бедных. Она была членом пяти комитетов. Она вела обширную переписку, важность которой не мог понять никто, кроме нее самой, и носилась по всему городу в лимузине. Когда муж ее выражал желание вернуться к настоящей работе, она разражалась речами:

— Вот в чем беда американцев: они в самом деле любят свои несчастные конторы. Нет, милый, отдохни еще немножко. Как только мы кончим кампанию за цензуру над музыкой, мы с тобой удерем отсюда и совершим чудесное путешествие: побываем в Сан-Франциско, в Гонолулу.

Но всякий раз, как она почти готова была ехать, у него самого находились возражения. Просто смешно — променять их прелестный дом, пышные, как взбитые сливки, постели, грибы и дикий рис, готовить которые умела только Лиззи, на неудобства поездов и гостиниц. И не опасно ли оставлять бесценные коллекции? Ходят слухи о кражах со взломом… стоило им собраться в дорогу, как возникали такие слухи: не в том городе, так в другом. Дыоки не объясняли, чем их присутствие может помешать взломщикам, но доблестно жертвовали собой ради охраны клуазонне, толкуя, что надо бы нанять кого — нибудь караулить дом, но даже не пытаясь это сделать.

Так вот мало-помалу Лайман Дьюк превратился в тюремного сторожа, прикованного к вещам, которыми он владел, и человек, мечтавший когда-то о снежных вершинах и южных краях, не совершал теперь более долгих путешествий, чем до коммерческого клуба, куда он изредка ходил завтракать.

Когда Дженет, Эдди Варне и остальные друзья Тео вернулись из колледжей, когда сыновья заняли свои места рядом с отцами в конторах и клубах, а дочери влились в комитеты и лекционные общества матерен, и появился кружок Молодых Наследников, и нежные родители стали строить планы возможных браков, — Тео перестала чувствовать себя одинокой и вспомнила про старые забавы. Она и раньше время от времени ходила на танцы, но встречалась там с людьми либо много старше себя, либо много моложе, Теперь у нее появились ровесники, друзья. Она танцевала самозабвенно, упиваясь музыкой и движением; закружившись в калейдоскопе лиц и туалетов, она развеивала смехом свои раздумья о жизни.

Стэси Линдстрома просто не существовало в этом сверкающем мире. Он был теперь старшим клерком в своем отделе железнодорожного управления, и поговаривали, что его ждет место помощника главного бухгалтера в Национальном Лесном банке. Но он не представлял собой ровно никакого интереса. Он был худой — не стройный. Он был молчаливый — не сдержанный. Его костюм был прост — не нарочито скромен. Он носил пенсне на золотой цепочке и даже не пытался утверждать, что на него нагоняет тоску варьете, которое все вслух презирали, но куда все ходили. О, он был зауряден, зауряден до кончиков ногтей.

Так с высоты своей пансионской мудрости Дженет разбирала злосчастную социальную проблему, именуемую Стэси Линдстромом. Тео не очень протестовала. В юности мы не можем с неустанным пылом пять лет подряд отстаивать человека, который так мало меняется, как Стэси. К тому же ей было некогда.

Дженет не только водила ее на танцы, она приобщала ее к радостям высокого искусства. Когда Дьюки купили особняк Брума, Дженет только ахала от восхищения, но теперь, погостив на каникулах у своих подруг из восточных штатов, она видела, что большие обитые коричневым плюшем кресла — хлам, а столик с вделанной в него шахматной доской из перламутра — ужас! Что Дженет видела, о том она заявляла во всеуслышание.

В одном из руководств по искусству, которые деликатно рекомендовались девицам в колледже, храбро утверждалось, что основное в убранстве дома — простота. За завтраком, за обедом и даже за ужином, собственноручно извлекаемым из ледника в два часа ночи. Дженет шумно требовала, чтобы их жалкий старый дворец был обставлен заново. Родители не обращали на это никакого внимания. И хорошо делали.

В противном случае Дженет потеряла бы возможность взбираться на свою переносную кафедру и поучать слушателей: «Когда я стану хозяйкой дома, он будет воплощением простоты. Ничего лишнего… несколько изысканных ваз и ни одного кресла, которое не сливалось бы с окружающей обстановкой. Вещи… вещи… вещи… они так ужасны! У меня не будет ни одной лишней вещи. Польза — вот мерило красоты!»

1 ео чувствовала, что неподражаемая Дженет облекает в слова ту смутную тупую боль, которую она испытывала все последнее время. Она вступила в неофициальное общество любителей искусства, состоящее из нее, Дженет, Эдди Барнса и Гарри Макферсона, главного поклонника Дженет. Правда, основное занятие членов этого общества состояло в том, что они, забравшись во время танцев в уголок, потешались над чужими нарядами. Но один раз Дженет все же повела их на выставку в Институт Изящных Искусств, а после они пили чай и чувствовали себя такими умными, такими особенными и очень были собой довольны.