Варя стояла в ряду смирно, под руку со своей парой и, опустив голову, безучастно смотрела перед собой.

— У тебя все еще болит голова? — спросила Елена Антоновна, прикладывая свою пухлую теплую ладонь ко лбу девочки.

— Болит, вот тут болит, — ответила Варя подняв подернувшиеся слезами глаза и показывая на виски.

— Ничего, пройдет, пойдем в дортуар, уснешь, и все пройдет.

Елена Антоновна взяла девочку за руку, вышла с ней из класса и, проходя коридором, спросила:

— Ты пила когда-нибудь кофе?

— Пила, давно, — ответила Варя, взглянув на нее искоса, — когда мы были дома. Нам, детям, всегда давали по целой ложечке, когда папа и мама пили.

— И ты его любишь?

— Да, очень. То есть любила…

Елена Антоновна привела Варю в свою комнату. На столике перед диваном стоял поднос с двумя чашками, кофейником, накрытым вязаной кружевной салфеточкой, фаянсовая кастрюлечка с остывшими кипячеными сливками, подернутыми густой пенкой, и лоточек с сухарями и длинной французской булкой.

— Садись, я тебе дам чашку кофе. Выпей, и голова перестанет болеть.

Елена Антоновна подошла к маленькому шкафчику красного дерева, открыла его и достала еще чашку. Потом и сама села на диван перед столиком, подняла салфетку и, сняв с раскаленной плитки кипящий кофе, налила немного в чашку.

— Крепок будет! — сказала она, глубокомысленно мотнув головой. — Поди-ка, скажи Софьюшке, чтобы она принесла немного кипятку, да спроси ее, не приходила ли Леночка. И возвращайся скорее.

Варя вышла и, вернувшись через минуту, принесла ответ, что Леночки еще нет, а кипяток Софьюшка сейчас принесет.

Не успела Варя договорить, как в комнату вбежала Леночка, высокая, худенькая, бледненькая девочка лет четырнадцати. Она бросилась к матери, обняла ее и стала громко целовать, то в одну щеку, то в другую, приговаривая:

— У батюшки четыре с крестом, у Монте четыре…

Заметив Варю, она остановилась и удивленно проговорила.

— А-а-а! Ветер подул в другую сторону. Мама, это с чего же вдруг?

Елена Антоновна покачала головой и укоризненно посмотрела в глаза дочери.

— Солнцева, душка, — обратилась Леночка к покрасневшей до ушей девочке, — я очень рада, что ты у нас. Ведь этот котенок был всегда моей особенной симпатией! — сказала она, ни к кому не обращаясь, и, подойдя к Варе, запустила пальцы обеих рук в густые вьющиеся волосы девочки, стала, смеясь, ерошить их. — Прелесть! Право шелк!

— Полно, Лёля, оставь! У нее голова болит! — сказала с напускной досадой Елена Антоновна, нежно глядя на баловницу дочь.

— Ничего, я ее мигом вылечу. Я знаю отличное средство.

— Мое средство лучше! — перебила Елена Антоновна, ставя перед Варей чашку горячего, более чем наполовину разбавленного водой и сливками кофе.

Варя, не обедавшая, выпила свою чашку с наслаждением и встала, чтобы поблагодарить мадам Якунину. Но Леночка, одной рукой придерживая ее на стуле, схватила со стола пустую чашку, быстрым движением бросила в нее несколько кусков сахара, налила кофе и, зачерпывая круглой ложкой сливки и наливая их, сказала:

— Стой, стой, котенок, мое лекарство все же лучше. Смотри, какая пенка, чудо!

Леночка облизнулась, чмокнув языком, поставила перед Варей вторую чашку кофе и стала, смеясь, рассказывать разный вздор.

Был уже шестой час, и Леночка, расцеловав мать и потормошив Варю, убежала в класс, а Варе, повеселевшей и забывшей о головной боли, Елена Антоновна велела лечь и спать до вечера.

— Я тебя разбужу перед ужином! — сказала Елена Антоновна, полуотворив дверь своей комнаты и выпуская Варю. — Ложись на свою кровать и спи, — повторила она, затворяя дверь.

Очутившись за дверью, Варя остановилась. Переход из светлой, теплой, уютной комнаты в темный холодный дортуар неприятно поразил ее. Ей стало как-то жутко. Она с минуту стояла, как вкопанная, и вдруг, обернувшись к двери, схватилась за нее рукой и хотела отворить ее, но Елена Антоновна повернула ключ в замке. Раздался особенно громкий, металлический звук. Варя вздрогнула и как-то сжалась.

«Лучше пойти в класс, — подумала она, исподлобья посмотрев в сторону, куда надо было идти. — Совсем темно. Идти надо через умывальную, в дортуар третьего класса, потом на лестницу… Так далеко! И Елена Антоновна еще рассердится… И это так далеко… Она сегодня такая добрая… Нельзя…»

Варя постояла еще с минуту и, сделав над собой усилие, решительно подняла глаза и, крепко скрестив руки и прижав их к груди, посмотрела прямо перед собой. Длинная, длинная, высокая спальня показалась ей теперь еще длиннее, еще выше.

«Так темно, — подумала она, вздрогнув. И что это по сторонам?… Кроватей совсем не видно, только белые полосы… Это наши одеяла, да… Моя… вон там, далеко».

Девочка измерила глазами расстояние до своей кровати. «А в класс еще дальше, гораздо!» — решила она и, собравшись с духом, сделала шаг вперед, затем, как бы ободрившись, пошла скоро-скоро, стараясь не смотреть ни вдаль, ни по сторонам. Последние шаги к кровати она сделала почти бегом и, прыгнув в постель, легла, подобрала под себя ноги, уткнула голову в подушку и закрыла глаза. Сердце ее громко билось.