Услышав это, Михей испустил столь горестный рык, что царь зверей поспешил укрыться в лесной чаще и лишь выглядывал оттуда, яростно махая хвостом.

— Он самозванец — наимерзейший самозванец! — зарычал Михей. — Подумать только — предстать пред лицом всевышнего с обгорелыми годовалыми тельцами? Да неужели ему можно угодить тысячами баранов и потоками елея?! Разве возьмет он первенца твоего — плод чрева твоего за грехи души твоей? О человек, сказано тебе, что есть добро и чего требует от тебя господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудро ходить перед богом твоим.

— Это уже третий бог, — сказала она, — и он мне нравится гораздо больше того, который требовал от меня жертвоприношений, или того, который хотел во что бы то ни стало затеять со мной спор, ради удовольствия поиздеваться над моим неумением спорить и невежеством. Но вершить справедливость и милосердие — это еще далеко не все для того, кто не знатный господин и не судья. И что проку ходить смиренно, если не анаешь, куда идешь?

— Иди смиренно, и господь укажет тебе путь, — сказал пророк. — Какая разница, куда он ведет тебя?

— Он дал мне глаза, чтобы я сама выбирала путь, — сказала чернокожая девушка. — И он дал мне разум и позволил пользоваться им. Как же я могу теперь требовать от него, чтобы он смотрел и думал за меня?

В ответ Михей только зарычал, да так страшно, что царь зверей подскочил как ужаленный и пробежал без оглядки никак не меньше двух миль. Бросилась бежать — только в обратную сторону — и чернокожая девушка. Но она пробежала всего лишь милю.

— И чего это я побежала? — спросила она себя, остановившись. — Я же вовсе не боюсь этого милого, крикливого старикана.

— Твои страхи и надежды всего лишь плод твоего воображения, — услышала она произнесенные совсем рядом слова; сказаны они были пожилым, очень близоруким человеком в очках, сидевшим на сучковатом, искривленном бревне. — Побежала ты потому, что сработал условный рефлекс. Ничего тут нет удивительного: живя среди львов, ты с детства привыкла ассоциировать рык со смертельной опасностью. И, конечно, бросилась удирать, когда этот суеверный старый болван зарычал на тебя. Это поразительное открытие стоило мне двадцати пяти лет напряженнейших исследований, в течение которых я занимался тем, что вырезал мозги у собак и проделывал дырки у них в щеках, чтобы иметь возможность наблюдать, как их слюна стекает не с языка, а выделяется через эти дырки. Весь ученый мир лежит у моих ног, восхищенный этим великим открытием, объятый благодарностью за то, что я сумел пролить свет на важнейшие проблемы поведения человека.

— Спросил бы лучше меня, — сказала чернокожая девушка. — Я бы тебе ответила за двадцать пять секунд, и несчастных собак не пришлось бы мучить.

— Ты до того невежественна и самонадеянна, что просто сил нет, — сказал близорукий старик. — Конечно, сам факт этот был известен любому ребенку, но он никогда раньше не был проверен научно, лабораторным путем, а потому с научпой точки зрения известен не был. Ко мне он попал в виде неквалифицированного предположения, я же создал из него научную истину. Позволь поинтересоваться — ты когда-нибудь ставила опыты?

— Не раз, — ответила чернокожая девушка, — и сейчас поставлю еще один. Ты знаешь, на чем сидишь?

— Я сижу на бревне, почерневшем от времени и покрытом шершавой корой, весьма неудобной для сидения, — сказал старик.

— Ошибаешься, — сказала чернокожая девушка. — Ты сидишь на спящем крокодиле.

С воплем, которому мог бы позавидовать сам Михей, очкастый вскочил, кинулся сломя голову к соседнему дереву и вскарабкался на него с проворством, для такого пожилого господина почти сверхъестественным.

— Слезай, — сказала чернокожая девушка. — Не худо бы тебе знать, что крокодилы водятся только возле рек. Я всего лишь поставила опыт. Слезай!

— Но как же я слезу? — спросил очкастый, весь дрожа. — Я ведь себе шею сломаю.

— А как ты залез туда? — спросила чернокожая девушка.

— Не знаю, — ответил он, чуть не плача. — Так можно и в чудеса поверить. Я никогда бы не мог залезть на это дерево, и вот, однако же, сижу здесь, и мне уже никогда не спуститься на землю.

— Интересный опыт, правда? — сказала чернокожая девушка.

— Позорный по своей бесчеловечности, противная девчонка, — простонал он. — Скажи, а тебе не пришло в голову, что ты можешь стать причиной моей гибели? Или ты воображаешь, что хрупкий физиологический организм вроде моего можно подвергать таким перегрузкам и они не скажутся пагубно или даже фатально на сердце? Теперь уж я до конца своих дней не смогу сесть на бревно. Мне кажется, что пульс мой сильно учащен, беда только, не могу его посчитать: вздумай я отпустить ветку, я тотчас рухну вниз.