Певунов попытался отыскать в себе хотя бы отголоски прежней бури чувств, отблески сжигавшего дотла вожделения, но ничего не обнаружил. На душе было грустно и ясно, как в лесу предвечерней порой. «Что же это со мной было? — думал он. — Затмение ума? Воспаление предстательной железы?» Впрочем, что бы ни было, теперь он вылечился и чувствовал себя, со сломанной спиной, здоровее, чем тогда, когда одуревшим щенком носился по городу, вылупив глаза и высунув язык. Боже, как он был смешон и жалок! Певунов побыстрее отогнал неприличное видение и вновь погрузился в тину отвлеченных размышлений. В тот день дежурила медсестра Лика, студентка вечернего факультета медвуза, девушка грамотная и взволнованная. Она предложила Певунову написать ответы на письма под его диктовку, но он отрицательно покачал головой. Ему нечего было сказать ни жене, ни Ларисе. И желания говорить с ними у него не было. В том мире, где он сейчас находился, не было места посторонним: ни дочерям, ни женам, ни любовницам. Они тут оказались бы лишними и своим присутствием нарушили бы чистую гармонию страдания, приглушенного света и тишины. Оглядываясь назад из этого случайно обретенного мира, Певунов ничего уже не хотел вернуть и ни о чем не жалел.

Леонид Газин, одноногий электросварщик окончательно пал духом. Он лежал, закрыв глаза, делая вид, что спит, судорожными усилиями сдерживая подступавшие к горлу рыдания. Свою короткую тридцатитрехлетнюю жизнь он прожил налегке, с постоянным предвкушением неизбежной завтрашней удачи, с ощущением веселого полета; предательский удар судьбы остановил его, собственно, на старте. Покоясь на больничной койке, он обновленным, сверхъестественным зрением создавал воображаемую очередь прекрасных женщин, которые не успели его полюбить; различал вдали тенистые речные омута, куда не закинул удочку и откуда не выудил захлебывающуюся от бессильной ярости щуку; представлял накрытые пиршественные столы, за которые друзья усядутся без него; внимал стенаниям любезной матушки, чью старость не сумеет обеспечить благоденствием, — и от всех этих разом нахлынувших видений ему становилось темно и сыро, как в погребе. Он кусал губы и молил бога, чтобы тот дал ему забвение. Потом он спросил у Певунова:

— Скажи, Сергей Иванович, вчерашняя женщина, которая к тебе приходила, она замужем?

— Кажется, да. Кажется, у нее трое детей.

— Жаль. Я бы на ней женился. Редкая женщина. Кабы я о двух ногах был — отбил бы у мужа. Ведь это как славно она курицу запекла, ты подумай. Женщину надо различать по тому, как жратву готовит и еще по походке. Больше никак. Ты мне верь, Сергей Иванович, у меня есть интересные наблюдения над природой женского естества… Вот ты как считаешь, имеется у них душа?

— Не у всех, — ответил Певунов, который как раз собрался подремать.

— Ты так считаешь? А буддисты вообще относят женщин к предметам неодушевленным. Я с ними не согласен. У женщин, конечно, душа есть, но только не в том месте, где положено.

Умное рассуждение Газина прервало появление нового больного. В палату вошел согбенный старик по виду лет девяноста, с куцей белой бороденкой и детским чубчиком над просторным морщинистым лбом. За ним сестра Лика внесла саквояж из желтой натуральной кожи.

— К вам пополнение, — сказала Лика. — Прошу любить и жаловать.

Старик, кряхтя, опустился на пустую кровать, поинтересовался:

— Не сквозит здесь?

— Нет, дедушка. Самое удобное место.

Старик метнул хитрый взгляд на Газина, на Певунова, но ничего не сказал. Располагался он долго: уставил тумбочку множеством склянок с какими-то микстурами, вытянул из саквояжа теплую байковую рубаху и напялил ее поверх больничной пижамы, встряхнул у Газина перед носом простыни и по-своему перестелил постель, потом заполз под одеяло, малость попыхтел и затих. Звали нового постояльца Исай Тихонович Русаков.

— С чем прибыли, папаша? — вежливо спросил Газин. — С какой то есть болезнью?

— Шут ее знает, — охотно ответил старик. — Давно уж когда-то спиной об угол хряснулся, который год позвонки ломает, а найти ни хрена не могут. Бисовы дети. Лезут сослепу железяками во внутренности, лишь бы руки занять. Мытарят, покамест в гроб не загонят. И-эх!

— Зачем же вы в больницу легли при таком неверии?

Старик насупился, приподнял с подушки голову, прикинул, стоит ли отвечать:

— Дома-то скучно. Бобыль я. Всех родных, кого мог, схоронил, а другие по иным городам разбеглись. Сидишь один во мраке — аж другой раз боязно.

Певунов повнимательнее пригляделся к старику. Глубоко засаженные глазки отдают бирюзой. На страдальца не похож, похож на академика.

— Какого рода видения? — полюбопытствовал Газин.

— Всякие бывают. Иные дружественные. Супруга Авдотья частенько захаживает с поручениями. То ей могилку поди обиходь, то часы в ремонт сдай. Она при жизни-то никчемная была бабка, намаялся я с ней. Надеялся после смерти ее отдохнуть, так нет, ходит, требует, кулачонкой размахивает. А кулачонка-то остался с воробьиный ключ… Я ей толкую: «Лежи, Авдотья, спокойно, не вертыхайся, вскорости сам прибуду, тогда уж обо всем договорим». Не слухает, неугомонная… Это бы ладно — Авдотья, а то ведь и диавол во облике мышином повадился.

— В мышином облике?

— Не не окончательно в мышином. Обыкновенный зверек без названия. Мордочка востренькая, зубки длинные изо рта, и глазками во все стороны шныряет. Вскочит чрез стекло, на стол уместится и зыркает. Я ему говорю: «Ну чего ты, чего?», а он: «Молись, Исай, кишки выну!»

«Вот теперь не скучно будет Газину», — подумал Певунов.

— А вы, дедушка, случайно горячительным не злоупотребляете? — спросил Газин.

Исай Тихонович ответил с достоинством: