Шрифт:
Он читал со смешанным чувством досады и удовольствия. Прочел и перечел вновь.
Мориц читает стихи Ники. Это был для нее момент большой важности. Но, преодолев первый миг, — морщины его лба — она сразу сошла с подмостков Дузе — легкой ногой…
Ника была совершенно спокойна. Точно дело шло не о ней. Она видела его наклоненную голову, сейчас он её подымет, дочитав последнюю строку. Он, конечно, не будет знать, с чего начать, учитывая её волнение. А этого волнения — нет! Испарилось. За это она так любила "Дым" Тургенева, дым от огня. Дым, испарение огня, пар, в облако уходящий… В ней было любопытство. Сознание юмора минуты. Ответственность за совершенное. Холодила — или грела — непоправимость. Безвыходность положения их обоих! И — и дружеское участие к нему и, конечно, немного иронии. Большое переполняющее чувство достоинства — именно тем, что оно ею так сознательно было попрано, давало ей ощущение горького счастья.
Он дочитывал листки, когда уже начался перерыв, и поднял глаза.
— Нет, — сказал он по–английски, — с одним я не согласен — с названием. Это не мыльный пузырь, нет!
— О! — сказала она иронически. — А что же это?
— Это? Это — тут есть очень грациозные вещи, обаятельные…
Он перелистывал тетрадку.
— Какое вам нравится больше? — немного лениво, холодно спросила Ника.
— Вот это хорошо, — сказал Мориц и стал читать, пропуская многие строчки, — стихи "Сон", — кое–где кошачьим чутьем останавливаясь, чтобы не прочесть дальше. Обходя капканы…
…Рука засыпала, и пальцы, беспечно Играя Летейской струей, Роняли страницу… …Во сне и стихов Ты уже не алкал. Рука разомкнулась, и томик упал. …Стою, занемев на запретном пороге. — Неможно глядеть, уходи… О римлянии юный, не тяжестью ль тоги Уснуло сукно на груди.— Грациозно, — сказал Мориц, — и это:
У век, у висков — выраженье оленя, Что ранен. Недуга насмешливый гений Качает твою колыбель… …Бессилье глотая Пьянящим клубком, С ковра поднимаю Уроненный том. И тению к двери. А томик — в руках. Открыт, как упал он, На этих строках…— И вот это хорошо тоже:
Струился от строк этих Горестный гул. На этих словах он, Быть может, уснул…Ника смотрит, как Мориц читает её стихи, и в ней — отдаленно — будто кто-то со стороны читает, звучит одно из стихотворений, ею Морицу посвященных:
Ваша улыбка насмешлива, даже когда Вы в рассеянности Уж позабыли о ней. Даже когда Вы — больны. В играх с собакой, с котёнком ещё Ваши губы посмеиваются, А уж глаза отвлеклись. Дали какой глубины Тою параболою, что теряет концы в бесконечности, Меряет все ещё суженный легкой улыбкою взгляд, Шелковый в ней холодок — в Вашей мальчишьей застенчивости, В самой любезности Вашей, Столь льстивой (сладчайший яд!). Я не дивлюсь, что так темны, так смутны ходящие слухи, Вы клеветою обвиты, словно лианами лес, Бог Мой за Вас — ежечасный. Но люди — и слепы и глухи, Ларчики их так просты! Так желанны им мера и вес!…Сейчас он встанет и положит листки на стол.
Он встал. Положил на стол листки. Полувопросом:
— Вы мне не оставите их?
— Нет.
Листки мягко ложились, очертания их были легки. В комнате висело молчание, тревожное, как метнувшаяся и затихшая летучая мышь. Мориц прошелся по комнате.
"Он сейчас уйдет! — подумала Ника. — Отлично!"
— Я вам говорил, — сказал он по–английски, проходя мимо стола, за которым она сидела (по комнате шли люди, говорили, кидали дверь в тамбур), — что я не заслуживаю вашего отношения. Вы делаете из меня какое-то подобие вашего идеала, хотя вы несколько раз и отмечали мои дурные черты. Я иногда бываю совсем пустот всякой душевной жизни. Живогово мне всегда толькоодно: это моя работа. Я оченьценю хорошее отношение к себе, больше может быть, чем кто-либо, и это понятно. Но мне…
"Когда придет "но"?" — созерцательно, но несколько нетерпеливо думала Ника.
— …Люди чаще враждебны, чем дружественны, потому что я никому не спускаю, не кланяюсь и не лгу. Но…
"Наконец?"
— Я очень трудныйчеловек, Ника…
В её сознании метнулось: "Маленькийчеловек!.." Она бы, кажется, ему простила: и то, что он равнодушен к её душе, возьми он человеческий, теплый тон, назови он вещи их именами, хоть только по–братски. Он снял бы с нее половину её тяжести. Но он отступал, отклонялся, отнекивался. Он думал о роли.Не о существе дела! Он думал не оней, — о себе. Человек, неспособный быть даже братом, — что же это за человек? "Дажебратом". Но это же очень много,это же драгоценнее — так многого…
Но он говорил, надо было слушать.
— Вы сказали, что я жесток. Может быть. Человек не сделан из мрамора… Когда узнаешь, что человек тебя… — он поискал слово и, неволимый тем, что за спиной кто-то вошёл, и, может быть, потому, что английский язык в данном пункте был пластичней русского — "likes you" (глагол "нравится"), удачно избегнув "loves" ("любит").
— Вы однажды спросили меня, два ли во мне человека. Я думаю, во мне много людей… Я не чувствую, чтобы я был мистер Хайд, но ведь я и не доктор Джекиль… Все— проще. Вы преувеличиваете меня!
Ей было немного стыдно, как за провалившегося на экзамене сына. Она сказала вежливо:
— В ваших словах — противоречие. И "все проще", и "не два человека, а — много". Это же выходит сложней,по вашему Евтушевскому!
И пока он возражал, что-то умное, ловкое (по Евтушевскому!) и, может быть, даже — тоже по Евтушевскому — верное, она погружалась в мысль, что, может быть, в нем ничего не было особенного — казалось!Разве не было способов тонко, умно и сердечновести себя с человеком! Способы— были, если б была глубина! Неужели её не было? И в то время, как он начинал какую-то фразу — enough [14] , прошу вас, довольно! — сказала она очень быстро и очень насмешливо, взяв листки, она шла к двери. Кто-то выходил, она вышла вместе, и по мосткам застучали шаги. Мориц постоял с минуту, прислушиваясь, идут ли шаги в молчании, с облегчением — услышал голоса, она с кем-то шла, разговаривая. Он прошел по комнате, закурил — и вышел на крыльцо. Те уже — скрылись. Вечер был сырой. Он вошёл в дом и сел за газеты.
14
Довольно (англ.).