AMOR
вернуться

Цветаева Анастасия Ивановна
Шрифт:

И только тогда до нее дошло возражающее восклицание:

— А, вы об этом! Хорошее дело! Рискованное! Чтобы при первом шмоне…

— Получить второй срок?.. Я и так два вечера дрожала за эту тетрадку… Так с ума можно сойти… — Кто-то шел. Встав, перебирая чертежи, Евгений Евгеньевич зарывал в свои листы — Никину тетрадку. День продолжался.

В перерыве она опять подошла к нему.

— О двух вещах я хочу сказать вам сегодня, — сказала Ника, видя, что он, отложив чертежи, сел за свою шхуну, — мастеря деталь её, ему будет легко её слушать, — во-первых, ещё о том, как, должно быть, трудно было мне (что я только теперьпоняла) — выучивать наизусть свои стихи.

В тюрьме среди такого шума в камере (вы сидели в таком же множестве, вы поймете) — в камере на сорок мест нас было сто семьдесят, как сельди в бочке, — но такая тяга к стихам была больше, чем на воле, — за пять месяцев столькостихов, разный ритм — как все это умещалось, дружно, в эту болванскую башку, непонятно! Все повторяла, день за днём, отвернувшись к стене, — это счастье, что я у стены лежала! Еслибы междуженщинами — вряд ли бы я это смогла!

Тут — только одно — "Портрет", — и Ника протянула пачку листков, — прочтите, и если рука не подымется их порвать — мне вернёте, я их порву.

Все время молчавший Евгений Евгеньевич поднял на нее глаза:

— Так вы их для меня— воплотили? Тем с большим вниманием прочту…

Была ночь, когда Евгений Евгеньевич раскрыл тетрадь Ники. На первой странице стояло:

СЮИТА НОЧНАЯ
И снова ночь! Прохладою летейской Как сходен с кладбищем тюремный этот храм! Не спит, как и всегда, в своей тоске библейской Больная Ханна Хейм, химера с Нотр–Дам. Латышки спят с угрюмыми горами, Пригревши берег Греции у ног… Панн гоголевских веют сны над нами. — С китайской ножки соскользнул чулок… То кисть художника, что Марафонской битвой Огромное прославил полотно. Химерою и я в своем углу молитвы Бескрылые творю. Идут на дно, Как в океан корабль порою сходит, Что паруса развеял по ветрам, — Ужели той, что спит, и в снов низинах бродит, — Не помогу, Химера с Нотр–Дам? Химера, да! Но с Нотр–Дам химера! Молитвой как ключом — замки моих ключиц, Луну ума гася светилом веры… (Стыдись, о ум! Бескрылая химера! Твой философский нос тупее клюва птиц.) Летучей мышью, да! Но мышью-то летучей! Глаза смежив, чтоб не ожег их свет, Крылом туда, где Феба вьются тучи, — …Такой горы на этом свете нет, Что не ушла бы вся, с вершиною, в Великий И тихий космоса зелёный океан. Ты спишь, мое дитя, в твоей тоске безликой (И мнишь во сне, что истина — обман.) Уснуло все. Ни вздоха и ни плача — Миг совершенно смертной тишины. Передрассветный сон. Я знаю, что он значит — О мире и о воле снятся сны, Сошли на дно души, как корабли, порою Без сил смежив пустые паруса, Спит смертным сном душа перед трубою Архангела. А света полоса — Звонок, подъем. Уже! О, как весенне, Как победительно борение со сном, Из мертвых к жизни вечной воскресенье, О руки над кладбищенским холмом, О трепет век и дрожь ресниц! Туманы Над прахом тел развеялись. Земле конец. Преображенье плоти. Крови колыханье — То тронул холод мрамора своим дыханьем Ты, Микел–Анджело божественный резец!

Дальше шла

СЮИТА ПРИЗРАЧНАЯ
Довоплощенное до своего предела Граничит с призрачным, как Дантов ад. Над небывалым зрелищем осиротелых Жён, матерей — ночи тюремный чад. (Являет чудо мне Чюрлениса палитры, Храп хором Скрябинский зовёт оркестр, Борьба за место — барельефы древней битвы Во мраморе прославленный маэстр. А бреды здесь и там — таят строку Гомера, И Феогнида пафосом цветут Изгибы тела — Ропс! И имена Бодлера И Тихона Чурилина встают. Когда ж, устав от зрелища, о хлебе Молю, — на веки сходит легкий сон, Я реки призрачные вижу в небе, Я церкви горней слышу дальний звон… О горькой жизни рок! Между землёй и небом Разомкнуты начала и концы. Как часто Сон и Явь в часы забвенья Феба Меняют ощупью свои венцы!

Дальше шли города и воспоминания.

Есть такие города на этом свете, — От названий их, как на луну мне выть: Феодосии не расплести мне сети, Ночь Архангельскую не забыть… Далеки Парижа перламутры, Темзы тот несбывшийся туман, Да Таруса серебристым утром, Коктебеля не залечишь ран… И Владивостока нежная мне близость, Где живёт мой самый милый друг… Поезд замедляет ход, и в темно–сизом Небе — о, как рассветает вдруг! — То Иркутск. Тут Коля жил Миронов, — Юности моей девятый вёл! Как горит хрусталь крутых еловых склонов, Раем распростерся твой Байкал!
* * *
Темная заря над Ангары разливом, Да последний огонек в ночи, Да холодный снег по прежде теплым нивам — Это ль не символики ключи? Крепко рассветает за моей решеткой, Так мороз крепчает в январе, То резец гравера линиею четкой Ночи тьму приносит в дар заре… Сколько раз вот так все это было, — Я не сплю, вокруг дыханья тишь… Что же сделать, чтоб оно не ныло — Сердце глупое, доколе эти силы Все до капли не перекричишь?.. А пока пишу — вино зари нектаром Выси поит… огонек исчез. Солнце выплывает легким жарким шаром В сталактитовы моря небес!

Тетрадка кончалась надписью: "Из будущего сборника "Пес под луной" (лагерь)".

ГИТАРА
Звон гитары за стеной фанерной, Рая весть в трехмерности аду. Это все, что от четырёхмерной Мне ещё звучит. В немом ладу Со струями струн, луна литая Лейкой льет ледяные лучи На картину, что я с детства знаю: "Меншиков в Березове". Молчи, — Слушай эту песню за стеною, Дрожью пальца на одной струне, Так поют, что я сейчас завою На луну, как пес. И что луне Нестерпимо плыть над лагерями. Вшами отливает пепел туч Оттого, что, поскользнувшись, в яме Ледяной лежу и что могуч На картине Меншиков надменный, Дочь кувшинкою цветет в реке Кротости, и взор её Вселенную Держит, словно яблоко, в руке. Замирает палец над струною, Ночь слетает раненой совой, — На луну, как пес, я не завою, Мне тоски не заболеть запоем, — Под луною нынче, пес, не вой! Звон гитары за стеной фанерной, Рая весть в трехмерности аду. Это все, что от четырёхмерной — С тихой вечностью в ладу.

Все кругом спали, даже Мориц. Волненье и усталость слились в странное состояние. Вспомнились своятюрьма, своивстречи… Оставалось три стихотворения.

ДОМИНАНТ–АККОРД ЛЕТНЯЯ НОЧЬ
Тишина над тайгою вся в звёздах — о Боже! Да ведь это же летняя ночь! А я в лагере! Что же мне делать, что же? Жить этой ночью — невмочь. Соловей — это юность. Кукушкины зовы — Это детство. Земной зенит! На седеющих крыльях моих — оковы, А старость — как коршун кружит!