Оскар знал, что делать. Свое мастерство он отточил за годы поездок на школьных автобусах – мечась с места на место, увертываясь и рокируясь, чтобы оказаться в наибольшем удалении от кулака Пита Рирдона и в максимальной близости к электрическому облаку волос Дебры Силк. Он отошел в сторонку, якобы изучая мусорный бак, и пристроился обратно к очереди в самом конце, за Анжелой Лим, самодовольной арфисткой, путешествующей налегке. (Ее инструмент, контрабасы и ударные предоставлялись организаторами.) Таким образом, девушка зашла в автобус сразу за ним; замыкающим следовал галантный Вайскопф.

Внутри Оскар произвел моментальную рекогносцировку: в активе имелись несколько одиноких незанятых мест (одно рядом с Яшей) и – удача! – три подряд в самом последнем, шестиместном ряду. Он перешел на трусцу (“Эй!” – жалобно окликнул его Яша) и плюхнулся не на среднее из трех мест, как подсказывал инстинкт, а на крайнее правое. Более того, он наклонился еще правее и навалился на соседа – престарелого гобоя, – снова будто бы страшно увлекшись все тем же мусорным баком за окном и походя освободив аж два с половиной сиденья для следующего кандидата.

Девушка, разумеется, клюнула. Она выбрала место, которое казалось ей “средним” – иначе говоря, место рядом с Оскаром. Как только она устроилась, Оскар потерял интерес к миру за окном и вернул свой бесформенный торс в стандартное вертикальное положение, мигом заполнив узкую полоску пространства между собой и девушкой. Вайскопф сел четырьмя рядами дальше, рядом с Яшей. Автобус сотрясся, на секунду столкнув Оскара и его новую соседку еще ближе – коснулись буферные зоны тепла их щек, – и снялся с места.

– Привет, – сказала девушка по-английски. “X” в ее hi звучало как хруст лыжни, но тон был прямо из Малибу. В ответ Оскар запунцовел и квакнул.

– Простите, – поправился он. – Привет.

– Привет-привет. – Она засмеялась. – Меня зовут Ольга. Для друзей Оля. Я работаю в… на… ТВ-6.

– Здорово. Ты репортер?

– Сегодня я транзистор, – ответила Оля, забирая сбежавшую прядь под берет. – То есть транслятор.

– Переводчик?

– Да. И, видишь, не очень хороший.

– Ничего подобного, у тебя прекрасно получается, – возразил Оскар чуть быстрее и громче, чем намеревался. Краем глаза он видел, как впереди вертит головой Гейб Мессер.

– Ох, спасибо, – сказала Оля. – Я так волновуюсь.

Скорость, с которой советская разруха, окружающая аэропорты во всех странах мира, уступила городу как таковому, застала Лунквиста врасплох: шоссе без особых фанфар взяло и превратилось в бульвар восемнадцатого века. Длинные приплюснутые здания, пролетающие с обоих бортов, кишели подбалконной барочной живностью; почти все, как ни странно, были горчично-желтого цвета, хотя точный оттенок горчицы варьировался от дижонской до американской. Время от времени за ржавыми воротами или в глубинах подворотен мелькали оборотные стороны тех же зданий, почерневшие и шелудивые.

Автобус подпрыгнул на ухабе. Под ногами у Оскара, в багажном отсеке, что-то упало и покатилось. Бурт Вайскопф со второй попытки поднялся на ноги, сделал четыре неуверенных шага в хвост автобуса и навис, с трудом сохраняя равновесие, над Олей.

– Пожалуйста, скажите ему, – попросил он, указывая на водителя, – чтобы вел поспокойнее.

Оля гаркнула что-то, не вставая. На слух Лунквиста вся русская речь звучала как слова cash transaction. Водитель пожал затянутыми в свитер плечами и с чувством ударил по тормозам, послав Вайскопфа кубарем восвояси.

– А ты, – спросила Оля, поворачиваясь обратно к Оскару, – на что… во что играешь?

– В альт, – ответил Оскар. – Я играю в альт.

– Тебе не жалко, что Новый год… как это… наступает, когда ты на сцене?

– Я, поверишь ли, успею сбежать со сцены, – сообщил Оскар. – Мы играем Прощальную симфонию, знаешь такую? Там в конце такая штука, музыканты уходят по одному. Сначала духовые, потом контрабасы, потом виолончели, потом я. В самом конце остаются только две скрипки.

– Хорошо, – кивнула Оля. – Может, я тебя нахожу и мы идем гулять. Когда двенадцать, я хочу быть на реке. Река близко.

– Я тоже хочу быть на реке, – сказал Оскар.

Поспешная репетиция струнных на бархатных креслах гостиничного конференц-зала пролетела в пересвеченном мареве. Оскар, должно быть, играл приемлемо, так как не помнил никаких слов в свой адрес. Затем он пошел гулять вокруг отеля, видел канал и мостик, заблудился, замерз, вернувшись, узнал, что пропустил торжественный ланч в честь гостей, и провел остаток дня en suite, млея на неразобранной кровати рядом с дорожной сумкой Гейба, из которой высовывалась, как язык, длинная красная майка.