Гостомысл подошел к главному костру, высокому, но настолько, чтобы жар не мог доставать до нижних веток раскидистой кроны, отогнал от лица назойливую серую бабочку, все норовившую воссесть на его лоб, и волны сильного голоса, утесняя перегуд толпы, треск лопающихся в кострах сучьев и стрекот ночных коников 1771, двинулись от середки к закраинам Варяжского острова:

– Каждый из нас подобен этому дубу, князю среди прочих дерев. Наши волосы подобны его листьям. Наша кожа подобна его коре. Если рассечь его тело, - покажется сок, подобно тому, как проливается кровь из нанесенной сулицей раны. Его мясо – древесина, его сухожилия – лыко, его мозг – сердцевина. Если срубить этот могучий дуб, он новь поднимется от корня, обновленным. Но если будет убит кто-то из нас, кто вновь поднимет его к жизни? Только великий единый Род способен…

– Что нам твой Род?!
– выкрикнул кто-то из ближнего круга (и это был Свенельд). – Наш попечитель - Перун. Его ради славы мы и собрались здесь. Ради него мы идем воевать Царьград.

– Перун! Перун! – нарастая восстал рев тысяч глоток, сопровождаемый лязгом железа и буйными

посвистами. – С нами Перун!

– Богов много, - ничуть не смутившись волнением величайшей орды, продолжал Гостомысл, так,

что голос его не изменил ни силы, ни окраски, а на сухом продолговатом лице нельзя было различить никакого движения из-за пляски красно-золотых отсветов костра, - Богов вокруг нас три и три сотни, и три, и три тысячи. Но все они лишь проявления Единого Рода. Зло не одолеет знающего это, он одолеет все зло…

– Пусть лучше Игорь скажет! – вновь точно отдал команду нетерпеливому воинству Свенельд.

– Игорь! Игорь! Перун! Нам волхв – наш князь! Игорь! – с готовностью отозвалась рать.

Игорь поднялся с земли. Не то, чтобы непочтительность Свенельда по отношению к волхву покоробила его, но этот хитрый стеклянноглазый Свенельд в который раз получалось навязывал ему свою волю, ставя в такие обстоятельства, выход из которых приходился единственный, именно тот, на который, надо думать, и рассчитывал шельмец. Невольно хмурясь князь поднялся с земли, переступив частокол из стрел, покинувших на эту ночь свои берестяные короба, прошел ближе к дубу. И Гостомысл безропотно отступил в тень, освободив ему место.

– Хоть и негоже князю заступать место волхва, - начал он, глядя куда-то вверх, где в воздухе вспыхивали короткие красные отсветы на крыльях проносящихся в нервном полете кожанов 1781, - я скажу слово. Два с лишним года в летнее пекло или зимой в злую вьялицу 1792закаляли вы свое тело и свой дух беспрестанными усилиями. Близок наш час. Когда дело до большой сечи дойдет, даже те, кто втихую роптал на меня за то, что окроме всечасных с оружием упражнений, заставлял вас рубить лес, тяжести носить, через рвы прыгать, в Днепре плавать, ходить и бегать при всем оружии, даже те, кто роптал, поймут в бою, что не напрасна была их натуга. Потому что благодарствуя привычке к труду каждодневному в жизни мирной, где каждый вечер вас ждала в койке теплая бабья сиська, в деле вы сможете показать себя подлинными посланниками Перуна. Ведь много раз повторял я вам: в сшибке выучка важнее даже, чем сила. Потому как, ежели вой не умеет мастерски обходиться с мечом или пращей, то нет никакой разницы между таким воем и простецким селянином. Это я больше молодым говорю, которые еще не знают, что на поле драться – не мудо 1803чесать.

Освещаемые переменчивыми отсветами огня ряды сидящих фигур замерев слушали своего вождя, и оттого сладкопевные голоса и подголоски малых обитателей летней ночи сделались смелее. Но вдруг в это напевное сопровождение Игоревой речи ворвался истошный крик петуха, и князь невольно скосил глаза в сторону хозяйственных шалашей, рядом с которыми, помимо черневших горой железных серпов на длинных шестах, мотыг, заступов, корзин и коробов для переноски земли, пил и прочего инструмента, используемого при осаде городских стен, дожидались своей участи несколько десятков овец, а также куры в плетеных из лозы клетках. Там завязывалось какое-то оживление, впрочем стертое мраком, - как видно, кашевары уж начали подготовления к почесному пиру.

– Греки и жиды хотят указывать нам, куда должны ходить наши ладьи, а куда нет, - продолжал князь.
– Что ответим мы им на это?

– Извести! Изжечь! Кишки повытеребить! – взревела толпа с такой силой, что все окрест обратилось в камень.

– Они хотят, - немыслимым усилием превозмогая яростный гвалт, прокричал Игорь, - чтобы мы только с их дозволения решали, с кем воевать, а с кем дружбу водить! Мы им наймаками нужны! Ваше слово!

– …с нами… веди нас… мы их… Игорь… к навиям вражин… наш Перун… кровь отдать!!! – взметнулась новая волна даже не крика, но некоего безликого грома.

– Они мнят, будто смогут приневолить нас и думать по их указу… - надсаживал глотку Игорь.

Но всеобщий рев, слившийся в одно колышущееся «у-у-у», глубоко в своем чреве упрятал его слова.

И часом позже безумолчный гуд не позволял гранитам Варяжского острова, вознесшемуся над ним великану-дубу, яворам и камышам поймы, сухим степям берегов дорогой сна выйти за пределы этого мира. Однако слышались в том гудении перекликавшиеся друг с другом, отражавшиеся один в другом совсем иные звучания: ликующий зык, звон гусельных струн, то ладная, то нестройная, но неизменно восторженная песня, посвисты и резкий хохот. Своеобычная Перунова братчина нагревала русскую кровь, чтобы воля ее, упроченная единогласием, могла стать непреложной. Над кострами шипело, темнея, красное мясо; и вот уже белые зубы усердно разрывали выхваченную из огня обожженную плоть. Игорь позволил пустить в дело несколько бочек вареного меда 1812, и все равно, наливая его в пузастую оловянную братину 1823с узором из травы и всяких образин по бокам, мед мешали пополам с пивной водой 1834. А потом черпали оловянным же корцом 1845(потому что олово особенно приятно Громовержцу) и пускали по кругу. Пели грубые песни с незатейливыми словами, древние хвалы небесному воинству и его предводителю, величали своего князя… И как же страдал оттого горемычный Иггивлад - гусляр, Игорев бард. Ведь при его низкородой приверженности к хмельному, несчастному ни на минуту не позволяли выпустить из рук гусли, а то, что прямо во время игры заботники вливали ему в рот, разве могло утолить многодневную жажду?

К плещущему пламенем костру, возле которого трапезничал князь подносили все новые и новые клетки с курами, - Игорь самолично осматривал каждую птицу, отбирая из них самых жирных, и только после того давал указание кашевару, из которых стряпать кушанье для братии. Находившийся подле него греческий толмач по имени Таврион внимательно следил за действиями русского князя.

– А что это ты крутить, крутить петух? – не удержался он от вопроса.

– Да вот гадаю… - не отвлекаясь от дела отвечал Игорь курчавому молодцу. – Гадаю, какого