— Видите? Ему почти десять лет. В Калифорнии не особенно нужны пиджаки.

— Так что же вы носили в своей Калифорнии?

— Боже правый! — Он рассмеялся. Потом ответил почти вежливо. — Хм… Не знаю. Пиджаков я не носил.

— А на пляж ходили? На солнышко?

— Я же был на работе. Не в отпуске. И с какой стати мне идти на пляж?

— А развлечения?

— Послушайте! Мне тридцать пять лет. Времени в моем распоряжении осталось мало, и оно быстро уходит.

В ответ она залилась безудержным хохотом, так как из-за количества выпитого плохо владела собой. Тогда он стал смеяться над тем, как она смеется над ним. Прошло немного времени, и она поняла, что слова эти были сказаны абсолютно серьезно.

К концу вечеринки он попросил ее о следующей встрече. Он признался, что порой ему случается и развлекаться, и пить, в основном, «когда он готовится сменить область исследований», именно так он и сказал. Ей повезло, добавил он без тени снисхождения в голосе, что она застала его как раз в такой период.

Они переспали примерно через неделю после знакомства, у нее на квартире, в Южном Кенсингтоне. Он в это время жил в гостинице «Оксфорд энд Кембридж Клаб» и вяло занимался поисками чего-нибудь поблизости от Импириал-Колледж, чтобы можно было ходить туда на работу пешком. На следующий день он пришел к ней вечером и остался ночевать, и через день тоже. Это продолжалось недели две, потом она предложила ему поселиться у нее, пока он что-нибудь для себя не подыщет. Это представлялось разумным. Он все еще жил у нее, когда в сентябре, через три месяца и пять дней после первой встречи, он попросил ее выйти за него замуж.

Со дня их свадьбы прошло восемь недель, и Хоуп заметила первые перемены. Лето было позади, стояла глубокая осень. В холодный морозный вечер она пришла домой и откупорила бутылку красного.

— Джонни, пить будешь? — окликнула она мужа. Он вышел в кухню.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Я завязал.

— Завязал — с чем?

— Со спиртным.

— С каких пор?

— С этих.

Он распахнул холодильник. Хоуп показалось, что там стоит не меньше полудюжины бутылок с молоком. Он налил себе стакан. Посмотрел на нее и ухмыльнулся. По-видимому, настроение у него было необычайно приподнятое.

— Мне нужно набраться сил.

— Что-то случилось?

— Я наконец на это вышел, — сказал он. — Знаю, чем буду заниматься дальше. — Он покрутил рукой в воздухе. — Это поразительная вещь… С таким потенциалом. Потрясающе.

Она обрадовалась за него. Или, во всяком случае, сказала себе, что обрадовалась.

— Отлично. И что же это? Ты мне расскажешь?

— Турбулентность, — ответил он. — Турбулентность.

Турбулентность — новая страсть Джона Клиавотера. Хоуп знала, что его прежняя страсть, его старая многолетняя любовь называется теорией игр. Четыре года в Калтехе он занимался теорией игр: теорией рациональных конфликтов. Джон Клиавотер кое-что рассказывал ей о своей работе в Калтехе. Он начал с двусторонней игры — игры двух партнеров с нулевой суммой, как он ее называл. Игра с нулевой суммой — это игра, в которой победа одного участника неизбежно означает проигрыш другого. «Как в браке», — сказала Хоуп. «Нет, — сказал Джон. — Брак — игра с ненулевой суммой. И в нем участвуют эмоции. Проигрыш одного участника не всегда означает победу второго». Кроме того, Джон сказал, что существует и другой дополнительный фактор: его в основном интересуют игры с полной информацией, то есть игры, в которых нет секретов. В таких играх сказал он, всегда существует оптимальная стратегия. Именно этим он и интересовался — поиском оптимальной стратегии. Шахматы — игра с полной информацией, крестики-нолики — тоже. Игры с полной информацией могут быть бесконечно сложными и сравнительно примитивными. Основное условие — в них не должно быть секретов. Покер — двусторонняя игра с нулевой суммой и неполной информацией. «Так же, как брак», — сказала Хоуп. Но Джон с ней снова не согласился.

На следующий день, когда Ян Вайль заехал за мной рано утром, я была уже готова. Грунтовая дорога длиной примерно с милю вела в центр северной зоны, это экономило сотрудникам массу времени. У меня же добрую четверть или пятую часть рабочего дня отнимало хождение туда и обратно.

Когда мы выруливали на дорогу, Вайль сказал мне, что, едва рассвело, он послал на поиски шимпи двух своих рабочих с переносными рациями, и если нам повезет, то за день мы сможем посмотреть на всех или почти всех представителей северной популяции. У меня не выходили из головы возможные последствия моего вечернего разговора с Маллабаром. Я спросила Вайля, говорил ли он кому-нибудь об этой нашей поездке. Он посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Нет. А что?

— Маллабар думает, что это не был детеныш шимпанзе. Ну, вчерашний трупик. Он говорит, бабуин.

— А вы не согласны.

— Тут не может быть речи о согласии. Я права, Маллабар не прав.

Вайль скорчил гримасу.

— Послушайте, Хоуп, может, не надо рассказывать дальше? Понимаете, Юджин был настолько… Я не хочу оказаться в ситуации, когда мне придется принимать чью-либо сторону.

Я мысленно улыбнулась: Ян Вайль верен себе.