Похоже, события выходят из-под контроля. Хаузер или Маллабар?.. Я замерла, ненадолго задумалась. Потом открыла журнал. Моя последняя запись была на месте: Труп детеныша шимпанзе, Возраст 2–3 дня, частично съеденный. Интересно, а что еще я рассчитывала увидеть?

Я положила ладони на теплую поверхность стола. Смерть детеныша шимпанзе. Сексуальная популярность Криспины. Теория Вайля. И вдобавок у меня устроили обыск. Что-то искали или проверяли правильность своих подозрений?

— Хоуп?

Это был Вайль. Я откинула полог и его впустила.

— Ну у вас и жара, — сказал он. Было заметно, что он нервничал. — Я снова еду в поле. Вот, я вам принес. — Он протянул мне журнал «Бюллетень австралийской ассоциации приматологов».

— Я не знала, что вы в ней состоите.

Он ответил извиняющейся улыбкой.

— У меня эту работу больше нигде не брали. Помните, я же вам говорил, Юджин вовсе не рвался помочь мне ее напечатать.

Я перелистала страницы в поисках его статьи. Нашла ее. «Сексуальная и социальная стратегия самок диких шимпанзе». Я пробежала глазами несколько предложений.

— Видно, что вы привыкли читать по диагонали. Не торопитесь, статья никуда не денется. «Поспешность полезна только при ловле блох». — Отпустив эту старую шутку, он натужно хихикнул.

Я продолжала смотреть на страницы, но по изменившемуся тону его голоса поняла, что он придвинулся ближе. Я медлила несколько бесполезных секунд. Я знала, что случится, когда я подниму взгляд.

Итак, я подняла взгляд. Он шагнул ко мне, его руки сжали мне плечи. Я отвернула лицо, его нос и губы расплющились, прижавшись к моей щеке.

— Хоуп, — сдавленным голосом проговорил он. — Хоуп.

— Не надо, Ян. — Я оттолкнула его. — Господи, ну какими словами мне вам объяснять?

Вид у него стал несчастный. Белое рыхловатое лицо горело, лоб блестел от пота.

— Я в вас влюбился, — сказал он.

— О боже… Ян, поймите, вы же просто… это просто нелепо.

— Я ничего не могу с собой поделать. Сегодня, когда… Я подумал, что вы…

— Послушайте. Ничего у нас с вами не будет. Я вам это уже говорила — в прошлый раз.

— Хоуп, дайте мне хотя бы…

— А как же Роберта? — Я повернула кинжал в ране. — Мне симпатична Роберта. — Это была ложь. — И мне симпатичны вы. Но не более того. А вы поступаете нечестно по отношению к нам обеим.

У него на лице появилось такое выражение, будто он терпеливо жует хрящик, который не может выплюнуть, поскольку хорошо воспитан.

— Я прошу вас, Ян.

— Извините меня. Я больше… Это больше не повторится.

Вайль вышел. Я села за письменный стол и немного подумала о случившемся. Потом прочла его статью. Статья оказалась действительно хорошей.

Роберта Вайль была бесцветной и полноватой. Свои жесткие светлые волосы она убирала со лба и стягивала на затылке в свалявшийся, свисающий сосульками конский хвост. Не то чтобы она была вовсе непривлекательной, но рот у нее был усталый и дряблый. После еды она закурила. Она курила только в отсутствие мужа.

— Где Ян? — спросила я, усаживаясь напротив нее с подносом.

— Ему что-то не по себе. Не хочет есть.

Я выразила сочувствие и принялась за еду. В Роберте было что-то, что ставило меня в тупик. Возможно, это был ее замкнутый, непроницаемый вид. О чем она думает? В каком настроении — весела ли, печальна ли? Нужно ли с этим считаться? А возможно, все дело было в тайне, окружающей отношения некоторых пар; при виде них начинаешь мучиться, во-первых, вопросом, как они вообще могли потянуться друг к другу; и во-вторых, полным непониманием, чем каждый из них мог другому понравиться… Наверное, я не вполне справедлива, подумала я. Я могла себе представить, что интересного или привлекательного нашла Роберта в Яне, но что Ян увидел в Роберте — тут я пас. Но, продолжала размышлять я, всегда вступаешь на зыбкую почву, когда пытаешься разобраться в любовных делах других людей, понять, что кого-то привлекает или отталкивает. Я ошибалась здесь столько раз, что и не вспомнить, а моя самая старая подруга Мередит призналась мне уже после того, как мой брак распался, что всегда недоумевала, с чего я так помешалась на Джоне Клиавотере. Я была поражена — мне казалась, что всем это должно быть ясно как день.

Я снова сосредоточила внимание на Роберте, которая повествовала мне что-то о своих наблюдениях у искусственной зоны кормления. И напрочь перестала ее слушать, когда в столовой появились Джинга и Маллабар. Необычный вид Маллабара бросался в глаза. Он как-то по-особенному расправил плечи, и даже цвет его глаз — я понимаю, что это звучит нелепо, — стал ярче. Он прошел на кухню, а Джинга подсела к нам с Робертой.

— Что происходит? — спросила я.

— Юджин вам расскажет. У вас нет сигареты?

Я предложила ей «Таскер». Роберта предложила «Кул». Она взяла сигарету у Роберты. Мы обе закурили, Роберта пошла за пудингом. Джинга повернулась ко мне и уселась в позе, означающей, что меня ждет доверительный разговор. Лицо у Джинги узкое, губы тонкие, преждевременно увядшие и окруженные морщинами от многолетнего пребывания под африканским солнцем. Глаза у нее странные, верхние веки тяжелые, полуспущенные, словно ей смертельно хочется спать и она делает над собой усилие только ради вас. По-английски она говорит хорошо, но с заметным акцентом, наверное, швейцарско-французским, поскольку она из Лозанны. Она очень худа. По-моему, в соответствующей одежде она могла бы выглядеть элегантно. Но я не видела ее ни в чем, кроме рубашки и брюк. На ней никогда не бывало никакой косметики.